Перепутье

Дождь редкими каплями стучал по стеклу. На улице стояла непроглядная темень, деревья слабо шелестели ветками, с которых уже наполовину облетели листья; в лесу было сыро, промозгло и холодно – октябрь. А здесь огонь потрескивал в печке, на столе в плошке горел огарок свечи, освещая квашеную капусту, солёные огурцы, чугунок с картошкой и – конечно! – здоровенную бутыль браги. Я покосился на неё, вздохнул и посмотрел на пустой стакан, который стоял передо мной. – Ну, чего ты маесси? Давай налью, тоску как рукой снимет! Дедушка-леший, кругленький, мохнатый и толстенький, поставил на стол ещё один стакан и доверху налил его брагой. – Не надо, – отказался я. В моей памяти жива была давняя попойка с Авелем. – Я не пью. – А я пью? – возмутился леший, вскарабкался на скамеечку и лихо махнул стакан. Я поморщился. – Чё рожу-то скривил? Давай, погрейся, прополощи кишочки! – Для того, чтобы прополоскать кишки, мне совсем не обязательно пить брагу. – И что же ты за чудо-юдо такое? – Леший душевно захрустел капустой. – Вроде как бестелесный и ни исть, ни пить не можешь, а в деревья врезаисси... Привидения такие не бывают... – Я и не говорил, что я – привидение! У привидений, знаешь, и кишки в ногах не путаются! – И откуда ж ты такой взялси? – Из лесу пришёл... Оборотень я, Ворону служил, пока не грохнули. Леший не донёс до рта огурец и уставился на меня, выпучив глаза. – Вона чё! Ворону служил… Это Диву Вороновичу, стало быть? – Ему самому. – Ага… Леший махнул ещё браги, закусил картошечкой и слегка окосел. – Эх, ми-лай! Какой сейчас народ пошёл, ни Бога, ни чёрта не боятся, черти! И не совладаешь с ними, с сволочами… Раньше тебе и овечку пригонят, и чугунок с кашкой оставят, а сейчас… – Поэтому у тебя по лесу консервные банки, пустые бутылки, пакеты и бумажки накиданы? – А что ж с ними сделаешь, с чертями? Не боятся, гады, лихоманка их возьми! Ну что ты смеёсси, что смеёсси? Меня сбило слово «лихоманка», но объяснить это старику я не мог. – Ты с ними просто обращаться не умеешь. В нашем войске есть Охотники. Они живут в лесах и, помимо прочего, за тем следят, чтобы захожие грибники не мусорили. И с этим у них жёстко – не подчинишься, можешь из леса вообще не вернуться. Леший увлечённо слушал. – Это ж как они так исхитряются? И Охотники почему – пушниной промышляют, что ль? – Они на браконьеров охотятся, потому и Охотники. А с прочими и хитрить нечего, первый раз палишь из ружья в воздух, второй – на поражение… – Ну ты да-а-а-ал, – обиделся леший. – Из ружжа всякий дурак может, а ты без ружжа попробуй! У меня-то ружжу отколь взяться? – Тогда как в сказках. Ударился царевич оземь, и стал добрый молодец зверем лютым… – Вам-то хорошо, оборотни вить! А я уж так не могу. Когда-то кудесил, да за столько лет всё чародейство растерял. В нашем лесу только чёрт народ и держит… Леший пригубил браги. – А слушай, брат, – оживился он, – может, тебе к чёрту нашему сходить? Глядишь, подсобит чем! – А тут и чёрт живёт? – А как же! Ваней зовут. Мне терять было нечего. – А давай! – Ну так пошли! Сейчас ещё на дорожку… Прогулка по лесу ненастным осенним вечером – удовольствие на любителя. Холодно, промозгло и сыро; с тёмно-серого, дымчатого неба сыплется то ли дождь, то ли изморось; ветер продувает насквозь. Шли мы долго. Мало того, что путь преграждали заросли высокой, по пояс, травы, кусты и молодая поросль, так и провожатый мой был не слишком трезвый. Он отважно качался впереди, рассказывал мне о том, как хорошо было раньше, когда «люди Бога боялись», и постоянно оскользался и падал. Ни поддержать, ни помочь ему по причине моей бестелесности я не мог. Преодолев все препятствия, мы вышли-таки к маленькому живописному прудику, окружённому старыми толстыми ракитами – наверное, именно в таком пруду утопилась бедная Лиза Карамзина, и именно такие ракиты наводили на мысль о том, чтобы повеситься. Чуть в стороне, у опушки леса, стояла избушка, которой не хватало только куриных ног, чтобы стать полноправным обиталищем бабы Яги. – Дошли, – облегчённо вздохнул леший. – Ванятка-а-а! Брат! Выдь, сокол, на минутку! Всё было тихо. В пруду побулькивали капли дождя, избушка молча смотрела на нас тёмными окнами. – Ванятка! Выдь, брат, выдь, дело у меня к тебе! – Опять нализался, старый хрыч! – раздался звонкий голос. – Иди себе, иди, опохмелиться всё равно не дам! – Ваня! Орёл! – леший даже руки к груди прижал. – Да не за водочкой я! Человечка к тебе привёл! – Топиться пришёл? – сразу оживился голос, и его обладатель вышел на крыльцо. Он был высокий, ладный, в красных штанах и чёрных сапогах, заросший чёрной короткой шерстью. Уши у него были аккуратные, острые, как у эльфа, на макушке маленькие рожки, а морда с раскосыми лукавыми глазами напоминала кошачью. Чёрт увидел меня и расплылся в улыбке. – За это спасибо, дед! Ты иди, иди, водочку завтра пришлю, как дело справим. – Уж потрафи, милай! А ты, браток, прощевай, счастливо выбраться! – Леший махнул мне рукой и потопал в лесную чащу, а чёрт, сияя улыбкой, повернулся ко мне. – Хорошее дело надумали, милейший! Вот, пожалуйста, – он повёл рукой в сторону пруда, – вековой омут, глубокий, зыбкий – всё в пучину тянет, вовек и с баграми не разыщут. А душу мы сразу пристроим, не беспокойся. У нас всё чётко, никто ещё не жаловался. Я косо взглянул на пруд. – Ну да, тех, кто жаловался, не у вас топили… Да нет, мне-то… – Повеситься? Пожалуйста! На любой! – чёрт размашистым жестом обвёл ракиты. – Верёвка наша, мыло наше, сами завяжем, сами петельку накинем, сами подтолкнём. Будь спокоен! Ахнуть не успеешь – а уже и душа пристроена! Без ошибок работаем. – Да нет, знаешь, я… – Застрелиться? Пожалуйста! Ружьё, пистолет, револьвер – что угодно. У самого духу не хватит – поможем, пулю в висок, и привет. Ты свободен, душа при деле, и мы не в обиде. У нас всё чётко! – Верю. Только мне… – Чего ж тебе тогда? Сейчас пошла мода вены вскрывать, так что ж.… баньку натопим, и пожалуйста! Ножи острые, сталь булатная, как жар, горит, пёрышко в воздухе разрежет. Сам не решишься – поможем! Труп в пруд, душу куда полагается – мы чисто работаем! Я едва не брякнул, что булатная сталь не так хороша, как принято о ней думать, но не стал спорить. – Да я… – Отравить? Пожалуйста! Яд тебе подберём, ни один лекарь не оживит. Цикута, цианистый калий, рицин – чего душа пожелает. А то снотворного предоставим. Труп в омут, душу пристроим, а ты… Что ты всё головой трясёшь? Мне стало интересно, имеет ли границы его изобретательность. – Да знаешь, есть история про то, как один римский император скормил своего раба заживо муренам. Вот я и подумал… Только сомневаюсь, что мурены водятся в твоём пруду. Надо отдать ему должное – в его глазах на секунду задержалась досада: «Вот шатаются на мою голову ненормальные!», – и только. Вывернулся он очень быстро. – А раки тебя не устроят? – Не устроят, – усмехнулся я. – Они падаль едят, а мне живьём надо. – А щука? Щуке триста лет, огромная, зубастая, зелёная – акула, а не щука! – Какая щука? Я тебе про мурен говорю! – Давай попробуем! У этого твоего императора просто не было моей щуки! – Давай не будем! – Что, струсил, да? Вот и все вы такие! Сначала: «Ох, жить не могу!», – а потом вам помогать приходится. – А мне уже помогать не надо. – Что, передумал? – обрадовался чёрт. – Молодец, парень! Кремень! Сейчас мы это всё быстренько организуем… – Уже не надо. Чёрт начинал злиться, но профессиональная сдержанность не позволяла ему отправить меня к щуке сию же секунду. – Опять передумал? – Я и не собирался топиться. Просто стало интересно, что ты будешь делать с муренами. Чёрт едва сдержался, чтобы не послать меня далеко и надолго. Он ласково спросил: – Тогда, может, застрелить тебя? – Спасибо, уже не надо. – Заладила сорока Якова… Почему? – Я не собирался покончить с собой. – Тьфу! Ты раньше не мог сказать! Я тут распинаюсь перед ним, а он, видите ли, мимо проходил! Ну, дед… облагодетельствовал… фигу ему, а не водочки… Ты ещё скажи, что заблудился и тебе дорогу узнать надо! – Нет, не надо. И топиться мне не надо. Я уже. – Что? Утоп? – Нет. Убили меня. Чёрт окончательно расстроился. – Ну и какого ты припёрся? Иди отсюда подобру-поздорову! Вот, блин, заложничков носит… – Поздорову точно не получится… Чёрт уже собрался уходить, но остановился и пристально взглянул на меня. – Убили, говоришь? Ты призрак, что ли? – Не знаю… если бывают призраки с распоротыми животами… – А что у тебя с животом? Я приподнял рубаху. Чёрт глянул, сморщился, отвернулся и замахал на меня руками: – Убери сию же секунду! Шут с тобой, пошли в избу. В избе было тепло и темно, лишь плясали на стене рубиновые отблески от печки. Хозяин усадил меня за стол, сам сел напротив. – Водочки? – Без меня. Я не пью. – Он и не пьёт ещё… Впрочем, я тоже. – Даже если б и пил, не стал. Я ж стакан взять не могу. – Дух бесплотный, что ли? Чёрт положил свою длиннопалую когтистую лапу на мою руку – она прошла через неё, как сквозь воздух. – Дела-а-а… – удивлённо протянул он. – А я ещё в деревья врезаюсь, – поведал я, скромно разглядывая потолок. – И кишки где попало путаются. – Как путаются? Как ты можешь во что-то врезаться? Чем?! – Не знаю. Чёрт долго, пристально меня разглядывал. – Как тебя зовут-то? – Ладимир. – Хорошее имя… звучное. – А ты правда Ваня? – Да нет… – Он сморщился. – Когда я только сюда переселился, сдуру сказал своё настоящее имя – Равана. Ну и… Я расхохотался. – Потом попытался на Рокиту сменить, да где уж! Прижилось… – А что оба имени-то нерусские? Равана индийское, а Рокита – польское. – Ну что ты цепляешься? Как назвали… А Рокита – это уже по месту жительства. Видел, ракит тут сколько? – Я тебя лучше Рокитой буду называть. Ваней одного моего знакомого звали, ээ… водяного. «Иванушка утопил бы меня за такую характеристику», – подумал я. Рокита молчал и внимательно меня рассматривал. – Я не могу понять, кто ты такой, – сказал он, наконец. – Ты своё тело ощущаешь? – Ну, как сказать… Я до себя дотронуться могу, пояс вот затянуть. А когда хожу, вроде не чувствую, пока кишки по ногам не бьют. – Так может… кишки-то у тебя нормальные? – А я знаю? Скользкие и противные… – Ну-ка покажи. Я вновь приподнял рубаху. Рокита разглядывал рваную рану, в которой клубком свернулись внутренности, но надолго его не хватило. Он отчаянно сморщился, прикрыл глаза и дотронулся до моего живота. – Ничего, – озадаченно сказал он и поспешно убрал руку. – Ну загадочка… А как ты умер? Умер я по глупости. В ситуации, когда самым правильным было сбежать – и ведь была возможность! – я спешился и принял бой. С противником, который заведомо был мне не по силам. И жалко было не столько себя, сколько загубленного коня… Рокита слушал меня внимательно, рисуя длинным когтем воображаемые узоры на столе. – Так, ладно, убили тебя. А потом что было? А что со мной было? Когда я упал, боль обожгла меня горячей волной, но постепенно стала отпускать, и вместо неё появилась странная лёгкость. Мне казалось, что я лечу. Всё вокруг было затянуто светлой дымкой; я видел под собой свой труп, трупы охотников и их собак, мёртвого Волчка… уходить мне не хотелось, однако меня тянуло всё выше и выше, и… я оказался в поле. Здесь царил туман. Он тихонько то сжимал, то расправлял щупальца, то затейливо свивал их. Кажется, это было раннее утро… На уши давила свинцовая, мёртвая тишина. Когда я пошёл вперёд, трава зашелестела под ногами, но как-то неестественно. И вместо запаха травы ощущался лишь запах сырости. Я долго плутал там, несколько раз переходил через ручей – только в его журчании слышалась жизнь, – но эта бесконечная тишина и пустота стала действовать мне на нервы. Я вернулся. – Как вернулся?! – Рокита аж подскочил на скамье. – Да просто. Ушёл из тумана. – Так… ладно… – Он обхватил голову руками. – Что ты чувствовал? Кишки мешались? – Ещё нет. Тогда я летал и чувствовал лишь непривычную лёгкость во всём теле. Я был возле своего трупа до тех пор, пока его не разыскали и не похоронили, и ещё сорок дней сидел на могиле. Я не хотел никуда уходить… но и сделать ничего не мог. А после сорокового дня всё и началось. Я не утратил способности летать, но тело дало знать о себе. Как раз тогда я начал путаться в собственных кишках, хотя Див Мирославич перед похоронами зашивал рану. Только теперь швы почему-то разошлись… – Какие швы?! – окончательно потерял голову Рокита. – Твоё тело гнило в земле! Ладно… ладно. Дальше? И хоронили меня, конечно, не в этом рванье, но после сорокового дня я оказался в нём. А потом… потом особенного и не происходило ничего. На могиле было бессмысленно сидеть, и я отправился в путь. Далеко не уходил – кружился в Москве и Подмосковье, немножко полетал по России… ну вот и занесло сюда. А к Фёдору Карповичу, здешнему лешему, заглянул, потому что погреться хотелось. – Ты ещё и мёрзнешь? – спросил Рокита. В голосе его слышалась безнадёжность. – Ага. Зимой совсем паршиво приходится. Рокита долго думал. – Нет, ты не привидение, – сказал он. – Заложник – само собой, но не призрак… – Что ты подразумеваешь под заложником? – Заложный покойник – слышал? – Знаю. – А что с тобой делать, понятия не имею… Тебя что-то держит здесь, это ясно, но не знаю, что. Будь ты обычным заложником, я бы сказал, недожитая жизнь. Но ты-то вообще чёрт знает кто… Вернее, чёрт как раз не знает. Но, как правило, за то, чтобы вернуться к живым, платят, и дорого. – Оно понятно, только что с меня взять? Я же ничего не могу сделать. – Кто знает… Постой-ка. Он пристально взглянул на меня. – Кто такой Див Мирославич? – Как кто? Ворон Див Мирославич, Великий Князь Братства Чёрного Крыла… – А какое ты имеешь к нему отношение? – Так я ж ему служил! Я оборотень, рысью скидываюсь. – Чтоб тебе! – Рокита вскочил. – Ты раньше не мог сказать! Сидит тут, голову морочит… Раз ты служил Ворону, к нему и иди! Это его головная боль, а вовсе не моя! И какого ты к нему раньше не пошёл, не знаю… Тогда я пошёл к Ворону, ещё не зная, что слова Рокиты окажутся пророческими. Перерождение всегда больно, а жизнь после перерождения – ещё больнее.