Свидание с Сумеречной девой

Ночь. Я сижу за небольшим столиком, аккуратно накрытым красной скатертью в белую клеточку. В центре столика стоит канделябр с тремя красными свечами, ярко освещающими ближайшие полтора метра. В ярком оранжевом свете переливаются два бокала и бутылка дорогого вина. На фоне этого особо контрастируют коробки с фастфудом, ожидающие, когда же наконец приступят к их содержимому. Я откидываюсь на спинку стула и осматриваю комнату: еле доходящий до стен свет от свечи ограничивал эту комнатку от мрачной тьмы остального заброшенного особняка. На полках виднеется пыль - я не успел хорошо прибрать помещение до назначенного времени и теперь могу лишь ожидать свою гостью (хотя, вернее сказать, гостем являюсь я сам). Через бездверный проем, казалось, из самой тьмы пробираются зловещие миазмы. Даже мне здесь становится не по себе. — Извини, что так долго, — раздался звук как раз из этого проема и в тусклом свете свечи показалась молодая красивая девушка лет восемнадцати в пышном белом платье. Ее кожа была мертвенно бледной, что даже чистейшее платье на ней казалось лишь подобием белизны. Волосы наоборот были черными, способными, казалось, поглотить весь свет даже днем. Эта девушка и притягивает, и пугает одновременно, у меня даже мурашки пробежали по спине. Парни бы бегали за ней толпой, не умри она век назад. — Да нет, ты что, я прождал всего чуть-чуть! — я встал и поцеловал ее руку, сопроводил до столика и посадил, сам сел напротив. Свечной огонь все не переставал подергиваться, и последствия такого злостного поведения огоньков не могли не отражаться на окружении, но только не на Белле — ее лицо освещалось само по себе, от него шел еле заметный, совсем тусклый, свет. Я взял ее за левую руку, она вздрогнула, но я тут же поспешил напомнить: — извини, но без этого ты не сможешь приступить к трапезе. — Ах да, точно, запамятовала! — девушка засмущалась и убрала глаза, но потом вновь вернула их на меня — все же ей интересно посмотреть на живого человека спустя столько времени. — Здесь роллы, пицца, даже пару бургеров взял, — я прошелся взглядом по столу и назвал каждое блюдо. Девушка сама попросила взять именно то, что сейчас популярно, так что я, не раздумывая, заказал именно фастфуд. — Забавно, но все это мне знакомо, — улыбнулась девушка, — разве что у нас это было в диковинку, большой редкостью. — А сейчас пиццерии, бургерные, суши-бары есть почти на каждом углу, — заметил я даже с некоторой долей гордости. — Ты живешь в поистине удивительное время! Наш ужин проходил достаточно комично — нам обоим приходилось есть лишь одной рукой, и, если у Беллы свободная была преобладающая правая, то мне приходилось ограничиваться левой. Когда дело дошло до бургеров, я предложил Белле взять ее за плечо, тогда она сможет продолжить трапезу, используя уже две руки. Девушка смутилась, но согласилась. В благодарность же она поведала мне свою историю. … Белле повезло родиться в богатой семье. Муж, жена, старшая дочь и два сына-близнеца. Со стороны их жизнь казалась вполне себе мирной. Однако при гостях близнецы старались отсесть от отца как можно дальше и в принципе не издавать ни звука, что совсем не характерно для детей их возраста, даже для очень воспитанных детей. В семье была четкая иерархическая пирамида: близнецы, дочь, мать, отец. Все слушались отца беспрекословно, так как знали, что сразу за неповиновением следует суровое наказание. Даже у Беллы, любимой дочери, на всю жизнь в области бедра остался шрам от плети, что уж говорить о других членах семейства. Мать была из бедного сословия, из родных у нее не осталось никого, кроме детей, так что уйти ей было некуда. Да и просто побег не был выходом — если узнают, отправят обратно, что будет хуже смерти. Так и жили: для гостей — образцовая семья, наедине — рабы главы семейства. … — Я даже сначала не поняла, что уже мертва. Открыла глаза у себя в комнате и подумала, что все это — страшный сон. Спустилась вниз. Увидела плачущую матушку, подбежала к ней спросить, все ли хорошо, но она меня не слышала, из ее уст вырывался такой бессильный вой, что душа рвалась на части. Я хотела было коснуться ее, как моя рука прошла сквозь ее засаленное платье. Я отшатнулась. Впервые за всю жизнь я была настолько сильно напугана, даже на пороге смерти я не так сильно страшилась… — на глазах Беллы выступили слезы. Свободной рукой она мяла свое платье. Ей было тяжело говорить, но она продолжала. — Я блуждала по комнатам. Звала братцев, старалась дотронуться до их, в конце концов старалась скинуть какую-нибудь вещь в надежде привлечь внимание — все впустую, ведь меня никто не видел и не слышал… Я слышала, как отец бессовестно лгал матушке о моей смерти, он говорил, что я сбежала. Я видела, как отец дал взятку следователям, чтобы те направили расследование именно в сторону моей пропажи в лесу. В это же время семья начала переезжать. Я могла лишь наблюдать, как постепенно пустеет мой родной дом, как в нем не остается ни одной живой души. Сначала мне было страшно, я всегда боялась темноты и одиночества, а теперь весь дом ночью превращался в обитель моего страха. Я даже не могла закрыться у себя в спальне, ведь я по-прежнему не могла касаться предметов. Первый месяц казался невыносимым, я молила Господа о пощаде, но дальше я начала привыкать. Вскоре темнота стала для меня лучшим другом, ведь при ней я не слышала пения птиц — доказательства, что вокруг все еще течет жизнь, что я — единственное, что не вписывается в этот мир. Я могла лишь ходить по некогда роскошному дому, где всегда была жизнь, где я не чувствовала одиночества. Воспоминания о прошлой жизни стали для меня отдушиной, я могла лишь вспоминать и мечтать, что бы произошло, не пойди я против отца. — Я даже представить боюсь то чувство одиночества, что ты испытывала за эти сто лет, — я взял ее руку покрепче и посмотрел в ее еле светящиеся глаза. — Не бойся, все закончилось. — Благодарю, — улыбнулась девушка и отвела взгляд. — Хоть я и ужаснулась тебя при первой встрече, но я все равно тебе благодарна. Впервые за столько времени я могу с кем-то поговорить, могу понять, что кто-то меня видит, могу кого-то коснуться… … В комнате понемногу начало светлеть, а горизонт стал оранжевым – рассвет. Белла не могла этого не заметить. Она с тоской посмотрела в старое окно, с грустью вздохнула. — Думаю, это конец. Ты был прав, когда вчера сказал, что эта ночь станет последней и самой лучшей за мои последние сотню лет, — она перевела взгляд на меня и вяло улыбнулась. Ее очертания начали понемногу размываться, а сама она становилась все более и более прозрачной. Я начал чувствовать, как моя рука начала проходить сквозь ее. Я молчал, слова здесь излишни. — Знаешь, а ведь, оказывается, умирать так страшно… Когда меня добивал отец, я чувствовала невыносимую боль и желала лишь, чтобы она закончилась. Теперь, когда я стою на пороге неизвестности и могу это полностью осознавать, мне становится страшно. Я так боюсь вновь остаться одна. Я весь век ждала, когда наконец смогу обрести покой, а теперь хочу оттянуть этот момент. — Я останусь с тобой до конца, как и обещал. Больше ты не будешь одна. — Благодарю, мой принц… — по ее щеке стекла одинокая слезинка, эта капелька добралась до подбородка девушки, затем полетела вниз и испарилась. Я вновь перевел взгляд на лицо Беллы: ее кожа стала еще более прозрачной, а очертания совсем размылись. Под своей ладонью я еле находил ее руку. — Это было прекрасное свидание, прекрасная трапеза. Я ни о чем не сожалею… — ее голос прервался, а под своей ладонью я почувствовал пустоту, стоило мне рефлекторно метнуть взгляд на руку, как от девушки не осталось и следа и лишь надкусанный бургер лежал на тарелке, принадлежавшей Белле. … — Привет, — осторожно поприветствовал я хозяйку заброшенного особняка. Сумеречную деву, которую боялись все в округе. — Господи! В-вы меня видите? — глаза девушки округлились, на ее лице застыл испуг с удивлением. — Конечно, вижу! Как тебя зовут? — Как? Как вы можете меня видеть, если никто не способен этого сделать?! — она забилась в угол и смотрела на меня испуганно. — Ну, у меня есть небольшая особенность, — как можно добрее подмигнул я, после чего аккуратно подошел поближе. — Тебе незачем меня бояться, я не желаю тебе зла. И все же, как тебя зовут? — Белла… Не подходите! — Хорошо, Белла, — я поставил руки перед ней и остановился, показывая, что не хочу причинить ей вреда, — послушай. Я тебе не враг, я хочу помочь. Расскажи, как давно ты здесь? — Кажется, век прошел… Не подходите! — она вновь пресекла мои попытки сблизиться. — О боже, ты здесь целый век! — искренне удивился я. — Я могу тебе помочь. — Как? — Я помогу тебе обрести покой, который ты так желаешь. — Как?! — Тебе нужно лишь довериться мне. … Солнечный свет понемногу проникал в комнату через большое окно с грязноватым, но целым стеклом. Сначала оранжеватые солнечные лучи добрались до стен, показывая их с новой стороны. Теперь этот дом не казался пугающим — он выглядел… страдающим? Эти пожелтевшие и наполовину отклеившиеся обои, эта пыльная старая мебель, этот скрипучий ветхий пол... Этот дом так же желал свободы, как и девушка, которая здесь обитала. Однако подарить ему эту желанную свободу я не мог — припишут к вандалам, а потом еще и срок дадут за порчу частной собственности. Между тем оранжеватые лучики спустились на стол и даже стали попадать на полусгнившие половые доски. Я прищурился от слепящего солнца, поспешил встать и отвернуться. Посмотрел на время: половина шестого. «Я же обещал быть с ней до шести, пройдусь пока по дому» — так и сделал. Осторожно шагая по ветхим ступеням, я поднялся на второй этаж, осмотрел все комнаты, кроме одной – комнаты Беллы. Я подошел к закрытой почерневшей двери и взялся за ручку. … — Могу ли я войти в твою комнату, когда все закончится? — спросил я у Беллы, когда она доедала кусочек пиццы. — Я не против. От прежнего вида мало что осталось, да и нет там ничего сокровенного, все хорошо, я разрешаю. … Я распахнул дверь и вошел в комнату. Конечно, я здесь уже был, но совершенно не осматривался, да и сейчас она выглядела совершенно по-другому. Как и говорила Белла, это помещение давно потеряло свой первоначальный вид. Проклятый солнечный свет добрался и сюда, оскверняя «святилище» Сумеречной девы. На потрепанной стене висели покосившиеся рамки с давно выцветшими фотографиями. Я прошел дальше и увидел, что на письменном столе, рядом с пожелтевшей открытой книгой, стояла небольшая, чудом не выцветшая, фотография. На ней изображена семья из пяти человек: достаточно пожилой мужчина, справа от которого была молодая женщина, держащая за плечи двух маленьких мальчиков лет десяти, рядом с женщиной стояла девушка с длинными черными волосами — Белла. Семейная фотография… Какая ирония, что именно она не выцвела. Я положил рамочку на место и подошел к гардеробу, открыл его: куча вещей, всевозможные платья, чулки… и отдельно висящее пышное платье, некогда бывшее белым. Я вновь посмотрел на часы: ровно шесть. А это значит, что мне пора, осталось лишь единственное дело. Еще вчера я заприметил на первом этаже большой мешок, одиноко лежащий в углу и медленно гниющий. Взяв его, я вновь вернулся в комнату Беллы. Одним движением сгреб со стены рамки с фотографиями, не оставил без внимания и чудом уцелевшую фотографию на столе — та отправилась вслед за своими выцветшими собратьями. Вновь открыл шкаф. Платья кучей полетели вслед за фотографиями в, казалось, бездонный мешок. Затем там же оказались и чулки, ночные рубашки и прочая одежда. Конечно, не осталось в стороне и пышное, некогда белое, платье — его я так же кинул в уже еле закрывающийся мешок. Я спустился вниз и открыл дверь в погреб. Сразу повеяло холодом и сыростью. Я повязал себе небольшой платок на нос и рот, включил фонарь и взял лопату, оставленную мной еще вчера днем у двери, и сделал шаг навстречу тьме. Небольшой луч фонаря кое-как разрезал непроглядную тьму. Внизу было мокро, в нос ударил резкий запах плесени. Я нашел нужное место, оттолкнул ногой бочки и воткнул лопату в землю… … Мы встали напротив двери в погреб. Белла ощутимо напряглась, ей было неприятно это место… впрочем, как и мне. Из-за закрытой двери будто бы прорывались потоки темной энергии. Место будто бы хотело затянуть меня туда. — Меня закопали там. Место моего погребения будет неровно. На нем, если не ошибаюсь, еще две бочки стоят. — Хорошо, я займусь этим завтра утром. Знаешь, я бы хотел узнать, что именно с тобой произошло. — Мне неприятно говорить на этот счет… — Хорошо, — хотел было согласиться я, как девушка добавила: — Но ради тебя скажу. Я не пропала без вести, меня убили. Убил отец в приступе гнева, когда я сказала, что не желаю выходить за сына его влиятельных знакомых. В тот день братья были в воскресной школе, а матушка — в городе. Отец схватил меня за волосы и, кажется, ударил об стол, затем потащил в погреб… — Белла заметно помрачнела, но продолжила, буквально выдавливая из себя слова: — я пыталась кричать, звать на помощь, но наш особняк единственный в округе — отец выкупил все земли поблизости. Отец и раньше высекал меня до беспамятства, но на сей раз он будто хотел разорвать меня в клочья. Я уже ничего не понимала, лишь чувствовала нестерпимую боль. В один момент удары прекратились, но лишь затем, чтобы вскоре нанести последний, добивающий… … Выкопав останки, я начал собирать их во второй, теперь уже небольшой, мешок. Внимательно осмотрел череп — он, как и говорила Белла, был расколот. Ее приложили чем-то тяжелым, но вот чем, выяснить почти невозможно. Когда я вышел из дома, на улице было уже совсем светло, а воздух после погреба казался настолько жизнетворным, что, по ощущениям, даже был способен вернуть к жизни. Жаль, что это только по ощущениям, ведь тогда бы не пришлось прощаться с Беллой. Рядом с особняком была небольшая поляна, я развел костер прямо на ней и кинул туда мешок с вещами. Мокрая ткань нехотя начала дымиться, а затем и вовсе загорелась. Появился мерзкий запах паленой тряпки. Я же в это время пошел хоронить останки: выкопал небольшую яму и сложил туда кости девушки, затем засыпал землей. Как нельзя кстати оказался небольшой валун, который я и притащил к месту захоронения. Уже хотел было написать кровью, но вовремя вспомнил, что у меня в рюкзаке лежит маркер, так что вскоре на валуне было написано имя девушки. Когда я обратно пришел к костру, он еще горел. «Не оставлять же огонь без присмотра», — подумал я, садясь на траву и закуривая единственную сигарету, оставленную мной как раз на такой случай. Люди в городе называли этот лес проклятым. А ветхому дому дали название «Особняк Сумеречной девы». Но, как это обычно и бывает, за страшными мифами лежат правдивые, но очень печальные события. Когда-то здесь жила Белла. Девушка, мечтающая о принце, о романтике, но получившая лишь смерть и невозможность забвения на целый век. А ведь Белла отчасти врала о причине своей гибели. Я это знаю, потому что через прикосновения могу посмотреть воспоминания призрака, а у меня была уйма времени найти нужный момент жизни девушки. Ее действительно убил отец, действительно в приступе гнева. Но не совсем по той причине, что назвала Белла. Девушка мечтала о принце на белом коне, мечтала об ужине на берегу моря, мечтала о романтической ночи. Выбранный отцом кавалер был совсем не таким, он имел кучу любовниц и наверняка бы не стал церемониться с Беллой, и она это понимала. Мечта для девушки стояла выше личных целей отца. Она тогда ответила отцу слишком резко: «Я лучше умру, чем выйду замуж за этого кобеля!» Я все никак не мог перестать гадать, что бы было, не начни Белла грубить отцу, она же знала, что его легко вывести из себя, но все равно не следила за словами; это все равно, что ударить и так разъяренного быка. Между тем костер догорел, оставив после себя лишь пепел. Я щедро засыпал это место землей и в последний раз посмотрел на старый полуразрушенный особняк. «Извини, но тебя я увести на покой не могу, — извинился я вслух перед мертвым зданием. — Прощай, Белла, надеюсь, в следующей жизни тебе повезет найти этого принца!» — с этим словами я развернулся и зашагал прочь от заброшенного особняка.