Да

Посвящается моей бабушке, перенесшей на своей доле сотню тяжких испытаний и не справившись всего с одним-единственным, последним своим несчастьем. Часть 1. Да Сухой тяжелый кашель, превращающий ноющее горло в сгустки кровавых ошметков. Отвратительный звон в ушах, добавляющий сил нарастающей мигрени. Еле ворочавшийся во рту язык, на который будто песка насыпали. Тело, застывшее в кривой, приносящей дискомфорт, позе, и рука, тщетно пытающаяся отыскать точку опоры. Дряблые ноги, которые ломило от боли и неудобства. Закатывающиеся белки глаз, скривившийся в немом крике рот и утекающее, словно вода, собранная в ладошки, сознание. И в довершении – как вишенка на торте – противный рокот вялого сердца, отдающийся везде, в каждом уголке утомленного, изможденного организма. Тук-тук. Тук-тук. Тук. Мрак, накрывший с головой, не позволил разглядеть зажегшийся в комнате свет и робкий, подернутый испугом, оклик: «Мама?». Он захлестнул волнами чернильной пустоты, заставляя захлебываться от обжигающей боли. Он сковал по рукам и ногам, выжигая все установки до тла и оставляя после себя голое пепелище. Хотелось дернуться, сорваться с душащих цепей, но не было в этой темной прострации ничего материального. Хотелось закричать, но звука в вакууме не существует. Поначалу много чего хотелось – и плакать, и выть, и драть волосы, и рвать кожу на груди, - а потом расхотелось все и сразу. Может, потому что, хотеть больше было нечего? Или потому что, забылось все, чего можно бы было хотеть? Будто неисправный телефон сбросили к заводским настройкам и заставили начинать с нуля, скачивать все приложения и игры заново. Весь прогресс обнулился, оставляя плавать посреди сплошного Ничего. Опускались руки. А что такое эти руки? А потом яркий свет. Яркий до ломоты в… В чем? Что вообще происходит? Нос обжигает потоком живительного кислорода, легкие пылают от нетерпения вновь приступить к своей работе. Глаза – так вот как они называются! – медленно раскрываются, но это единственное на что хватает сил. И… Ничего. Свет остается все таким же ярким и противным, от него быстро устаешь и снова проваливаешься во тьму. Прохладную, приятно обволакивающую, но такую чужую и отторгающую. Она больше не позволяет влиться в ее единые потоки, отталкивает на поверхность, словно борется с пришельцем, забредшим на негостеприимную чужбину. Да и у тебя, иностранного гостя, эти края больше не вызывают доверия. Слишком мглисто, слишком далеко, слишком склизко. Свет, хоть и отдавал резью в глазницах, но был теплым, родным. Где-то просыпается странное чувство ностальгии, одухотворения, жалости, гнева и желания. Страстного желания оказаться не здесь, на дне человеческой помойки, а там, наверху, в жестоком и своенравном, но таком прекрасном мире. Пустота все-таки настойчиво выпроваживает тебя из своих чертогов и ты мчишься навстречу расширяющейся белой точке. Возникает, поначалу, далекая, глухая, но постепенно становящаяся громче и ближе, мысль. Странная мысль, но отделаться от нее невозможно. «Да! Да! Да!» - безумный крик, не менее безумного счастья. Вновь приоткрываешь свои веки, смотришь наверх, в белесый потолок, ожидая увидеть теплые солнечные лучи, но вместо этого довольствуешься лишь жалким, до одури холодным, светом пыльной лампы. Который тут же перекрывают чьи-то невнятные, мутные силуэты. В уши врываются их рваные всхлипы, стенания и бормотания. Пытаешься разобрать хоть слово, но не можешь отформатировать все потоки, вливающейся информации. Какофония звуков снова выводит из шаткого равновесия, вызывая тупую мигрень. Закрываешь глаза, желая сорваться-таки в бездонную пропасть и исправить совершенную ошибку. В этом мире нет ничего интересного, кроме людских страданий. А смотреть на них становится тошно и жалко. Но тьма отторгает, не то ехидно, не то сочувствующе улыбаясь. А в голове настойчивым шепотом слышится лишь слово: «Да». Часть 2. Крах Крах — Так, давай, медленно-медленно, еще чуть-чуть… Воркующий голос, стоящей рядом женщины, медленно вливался в уши, пока я пыталась подняться с мягкого дивана и простоять на ногах больше, чем несколько жалких секунд. Мозг на команды реагировал вяло и неохотно подавал сигналы задубевшим конечностям, напоминавшим в этот момент сваренные макаронины, двигавшиеся безвольно, неуклюже и в разные стороны. Но стараться нужно было. До жути хотелось вернуться в родной поселок на своих двоих, открыть калитку своею рукой и начать заниматься уже привычным хозяйством. Пока этого сделать нельзя, но воля моя была непрошибаемой и подкреплялась дюжинной долей самовнушения. Внушения, что те дорогущие таблетки, какими пичкали ежедневно и по часам, рано или поздно помогут. Внушения, что вот прямо сейчас забывшиеся нервные окончания и мышцы снова заработают. Внушения, что все ее болезненные попытки совладать с собственным телом, окажутся действенны и уже через несколько месяцев – в худшем случае, лет – я сумею шагать, не волоча одну ногу по паласу, и держать ложку в рабочей правой руке, а не неуклюже орудовать левой, просыпая половину еды на себя. Да вот только ничего не выходит. В очередной, чертов раз. Хочется рвать и метать, выть и стенать, будучи запертой в собственном теле, будто в клетке. И даже сказать о своей боли, о своих переживаниях или просто попросить стакан воды, не получится. Язык казался деревянным, губы могли только кривиться, а разум не позволял произнести ничего другого, кроме осточертевшего согласия. Слышу, как они вполголоса шутят о том, какой чудесный собеседник у них под боком, - никогда ни в чем не откажет и слова поперек не скажет – и вроде бы тоже надо рассмеяться да улыбнуться, но становится до дрожи противно и отвратительно. Берет злость на саму себя и я бью себя кулаком в грудь, громко кричу, в попытке объяснить и излить собственный, плещущийся через край, негатив, но изо рта вырывается только рваное, протянутое «А», а следом «Да». Отвратительно. Аппетит совершенно пропадает и я вяло ковыряюсь вилкой в чашке, с кашеобразным лагманом. Порой, подношу дрожащей, непривыкшей к нагрузкам, левой рукой столовый прибор, с намотанными на него кусками лапши ко рту и тут же хнычу, потому что большая часть валится прямиком на халат с узорчатым рисунком каких-то цветочков. Меня просят, перестать плакать, ныть и портить настроение всем, включая саму себя. Но как же быть, когда слезы бессилия душат изнутри и сдержать их не получается никакими способами? Чуть что, они изливаются на лицо, подобно лаве, вытекающий из вулкана. Как можно в такой ситуации сохранить силу воли, боевой дух и здоровый рассудок, когда заперт внутри дряблого тела, как в тюрьме? Что делать, если самовнушение, твердая уверенность в том, что все будет хорошо, тают на глазах, будто снег по весне? Что делать, если ни одно средство не дает результата, а в утомленную голову лезут самые страшные мысли, доводящие до слез, до истерики? Правильно. Опустить руки. Зачем стараться, если никакого прогресса не видно? Зачем трудиться, если понимаешь, что это ни к чему не приведет? Только себя родимого покалечишь. Как же жалко. Вместо того, чтобы сражаться дальше и бороться с каждой преградой, проламывать себе путь, несмотря на непроходимые, с первого взгляда, заросли, я решаю выбрать легкий путь. Ведь, что может быть легче лени, расслабления и постепенной деградации личности, как физической, так и душевной? Остается только сидеть на диване, наращивать жировую массу, плакать от жалости к самой себе и смириться со своей скорбной участью. Согласиться с нею. Хоть где-то это проклятое «Да» пригодилось. Ах да, еще начать винить других людей в том, что случилось. Ведь это не я не стараюсь, это они решили забить на меня. И таблетки их ни черта не помогают, и зарядка не разрабатывает мышцы и логопедические книжки не развивают речь. Словом, везде одна ложь и сплошной обман. Ненавижу себя за это. Но еще больше ненавижу их, таких здоровых, счастливых. Могущественных. Могущих ходить без поиска опоры, есть и писать рабочей рукой, придумывать совершенно безумные вещи и болтать без умолку. Всех таких до ужаса идеальных, до дрожи ненавистных. Противно. Руки окончательно опускаются. Уже пора перестать рыпаться и засесть на месте, так? Ведь так делают все люди, в моей ситуации, да? Да. «Нет…» Часть 3. Сон Очередные летние каникулы начались с приезда дочери и двух прекрасных внучек. Они совсем уже взрослые, младшей лет пятнадцать, уже не бабушкино захолустье интересует, а мальчишки, прогулки с друзьями и учеба. Как-никак, в десятый класс накануне переходит, понятное дело, что изросла она уже то время, когда с поистине детским восторгом, замешивала песок с водой и называла всю эту бурду «тестом» для будущего деликатеса. Теперь уж все время в телефоне, а из дома и носа не кажет, во двор под пушечными выстрелами не выгонишь. До чертиков боится насекомых, потому и сидит, зажавшись на диване, в самом дальнем углу. Ну и ладно, как говорится, чем бы дитя не тешилось, главное, чтоб кушала хорошо. А аппетит у нее будь здоров! Никогда от лишней порции печеного не откажется и с таким благоговением на лице уплетает, что готова стерпеть какие угодно невзгоды, лишь бы вновь улицезреть эту искреннюю улыбку и заливистый смех. Маленькая зажигалка. Старшая сильно изменилась. Отучилась в университете недавно, теперь нашла работу по вкусу и ходит довольная, с личными деньгами на счету. Все такая же молчаливая, замкнутая, но панцирь будто чуть расклеился. Раньше сестру отгоняла от себя, а сейчас, как ни взглянешь на них, так сидят вместе и хохочут над чем-то своим, молодежным. Диву только даешься, как такая красавица и умница, до сих пор без мужа. Мать и девчушка часто ехидничают над этим, но все понимают, что это временное, да и не главное вовсе. Важно, чтоб сама счастлива была, а свой угол да человек найдутся. Успеется все. Да и как мимо такой девушки пройти? Все уж спят и видят, как какой-нибудь счастливец ведет ее под венец. А сейчас и того, что имеется – хватает с головой. Дочь, как всегда, работяга. Куда ни глянь, везде поспевает. И в огороде копается, и посуду моет, и дом белит, и за детьми следить успевает. Только гляну на что-нибудь да обмолвлюсь о чем-то несделанном, как идет уже, молча выполняет, а потом перед фактом ставит, что все уже прилажено. Хозяйственная женщина уродилась, мудрая, добрая. На одной волне с детьми, что не может ни радовать. Постоянно шутит с ними, настроение поднимает, даже если у самой на душе неспокойно. А за семью свою, за меня, любого в клочки порвать готова. Горой на своем стоит, если дело касается чьей-нибудь безопасности. Детки у ней в любви и заботе купаются, от того такие счастливые да радостные ходят. Смотришь на все это хозяйство, на весь этот уют и таким теплом нутро наполняется, что невольно сгребаешь их всех в охапку и крепко-крепко обнимаешь, аж дыхание спирает. А они улыбаются, обнимают в ответ, а потом… Просыпаешься. И лежишь ты не в родном доме, а в чуждой холодной квартирке на пятом этаже. И окружают тебя все те же люди, что во снах, но только какие-то другие, словно тени прежних себя. Почти без огня, без задора. И работать ты тоже не можешь – только лежать, сидеть и размякать, пока вокруг, подобно трудолюбивым муравьям или пчелам, вьются родные. И так горько становится от понимания, что собственное сознание режет без ножа, подкидывает образы из другой реальности, где все осталось так, как было прежде. Хочется выть, но никто твоих слез не одобрит. Ведь это всего лишь сон. Часть 4. Быть может, пора нам прощаться?

Слов моих сухие листья ли

заставят остановиться,

жадно дыша?

Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг.

В.В. Маяковский

У каждой истории в этом мире один и тот же конец. Все во Вселенной сплошная иллюзия выбора, мираж возможности вершить свою судьбу. И никому не дано испытать блаженства счастливого финала. Остается лишь ждать кульминацию своего рассказа, чтобы спокойно принять однообразность развязки. Но как же это, мать твою, тяжело. Нахождение в больничных стенах было тяжким испытанием даже для молодых людей, особенно с тяжким диагнозом и неутешительными прогнозами врачей. Что уж говорить о тех, на чьих лицах уже выступили морщинистые борозды, а руки оказались усыпаны россыпью старческих, бледно-коричневатых пятен. Давила, буквально, каждая мелочь, будь то белая известка, коей выкрашена палата, холодные проблески иглы, воткнутой в вену на предплечье, или свербящие в носу, трубки, позволяющие дышать чуть дольше положенного. От обилия препаратов глаза закрывались сами по себе, но какой-то параноидальный страх, существующий на периферии сознания, заставлял держать веки открытыми через силу. А вдруг заснешь и все? И тьма станет постоянной? Равномерный писк приборов, чужие тяжелые вдохи и выдохи, шуршание наполненных подгузников, - все это сливалось в единую какофонию, что ввинчивалась в уши и мозг, подобно раскаленному пруту. Атмосфера была удушающей, как бы то ни было иронично. Окружающая среда к борьбе организма с коварной болезнью отнюдь не располагала. Еще и невозможность сделать лишнее телодвижение без сторонней помощи угнетало, подпитывая отравленные корни, что уходили глубоко под кожу и тянули шипастые ветви к последнему оплоту жизни, к тому, чье биение еще позволяло оставаться наплаву. Сердце – этот бьющийся кусок миокарда, -- больше не могло уворачиваться от яда, умертвившего большую часть организма. Может, пора и ему поддаться, уйти на покой? Однако, даже если это и конец, то жалеть не о чем и винить тоже некого. Возможно, это гипоксия не давала самобичеванию и обиде, если та и была, разрастись, но что это меняло? Разве что, хотелось бы попрощаться с семьей, нормально и по-человечески, увидеть их всех в последний раз, но нельзя. «Нельзя» - прекрасное слово, в данном случае, уберегает родных от неминуемого сумасшествия. Кто останется здоров, увидев, как самый близкий человек испускает дух? Так легче, так проще всем, без исключений. Хотелось бы, в последний раз, нагрянуть в свой родной дом, осмотреть каждый закоулок и прижаться к памятному дверному косяку. Хотелось бы обнять дочерей, внуков и зятя. Хотелось бы сказать им, что не нужно снедать себя чувством вины, потому что не делали они никакого дурного проступка. Хотелось бы, в последний раз, пробежать босиком по траве. Хотелось бы зайти в школу, шагнуть за порог классного кабинета «началки», взять в руки тонкий, как раз для детей, цветастый учебник и провести последний урок. Хотелось бы, спеть и потанцевать. Хотелось бы нарвать с огорода урюка и малины, съесть свежие домашние овощи, только с грядки. Хотелось бы с аппетитом навернуть той ухи, что недавно дочь прислала в больницу, в качестве заключительной трапезы. Хотелось бы, - нет! – страстно желалось пожить еще немного. Узреть выпуск младшей внучки, побывать на свадьбе старшей. Но все, даже самые великие мучения, должны подходить к концу. В конце концов, эти семь лет пусть и были весьма неплохими, с какой-то стати полноценными, но не было уже в них той искры, что толкала бы вперед и позволяла бы мечтать о долгой жизни. Пора уже смириться со всей несправедливостью, со всем безумством этого мира. Пик-пик. Токсичные коренья добрались до своей главной цели, с хрустом, вонзились в сердце, сжимая его в плотных тисках, вонзая шипы и оставляя кровоточащие лунки. На долгую секунду потемнело в глазах. Гулкиеотстуки то замедлялись, то наоборот подскакивали, отдаваясь по всему телу отвратительной пульсацией. Все повторялось прямо как в первый раз, произошедший всего несколько минут – или часов? – назад. Видимо, история действительно циклична. И сейчас, по закону жанра, Уроборос должен вонзить зубы в собственный хвост и ознаменовать собой непрерывный круговорот жизни и смерти. Только вот… Пик-пик. Быть может, еще не все потеряно? Может ли этот изношенный усталый миокард продержаться дольше, чем ему предначертано? А есть ли в этом хоть какая-то толика смысла? В чем заключается суть этого бесцельного проживания? Ей ведь и самой тяжело от того, что каждое мало-мальски значимое достижение совершено только из-за чьего-то потворства. Безумно понимать, что разум остался тем же, чувства никак не изменились, но все это оказалось заперто в безвольной материальной оболочке, каждый шаг которой происходит лишь по причине того, что кто-нибудь тянет за руку вперед. Сама она уже давно осознала, что все надежды – скверна, которая не приносит ничего, кроме пустых грез и причин для самобичевания. А потом и тащить ее за собой стало тяжелее. Трудно поднимать с колен того, кто никак не заинтересован в подъеме. Оно того стоило лишь до какого-то момента, а позже стало уже все равно. Ведь ничего не получится, в любом случае. Ведь люди действительно хрупки, словно сухие ветви, и сломать их можно одним неосторожным движением. Страшно понимать, что жизнь, как пожелтевший осенний лист, пикирующий на асфальт. Всего один неверный шаг и вся пестрая красота, с хрустом, перемалывается в труху, годную только для удобрения почвы. Трудно это. Жить, когда каждая секунда жизни не наполнена смыслом. Когда не знаешь, в какое мгновение нить судьбу обрежут заостренные ножницы мойр. Когда мир – одно сплошное безумство, нелогичность и иллюзорность вкупе с жесточайшей несправедливостью. Пик-пик. Кто-то бегал рядом, что-то кричал. Гремели приборами, шуршали халатами и медицинскими масками. Но эти снующие вокруг люди переставали иметь хоть какую-то значимость перед тем, что открывалось впереди. Светлая дорога открывалась мутному взору, где мелкие ступени вели к чему-то большому, громадному, к чему-то, что человеческий разум охватить не в силах. А там, на каждой плите, стояли родные, улыбались, звали к себе и призывно махали руками. Уста сами разъезжаются в солнечной усмешке, превозмогая мучительную тянущую боль в области сердца. Кто-то хватает за безвольно осевшую ладонь и подносит ее к губам. Тем самым родным губам, чье прикосновение было навсегда запечатлено в памяти, пусть даже этот ласковый жест испытывать не приходилось уже очень и очень давно. «Мама» Пик-пик. Слово отдается теплом в груди, сладкой воздушной негой, пришедшей после тяжких ядовитых ощущений. А женщина крепче стискивает запястье в руке, тянет на себя, выдергивая из той отвратительной больничной постели, вылетая из палаты навстречу необъятному свету, туда где все души находят покой. Хочется обернуться, посмотреть, но голову тут же отворачивают, унося с собой все дальше и дальше, в водоворот приятного небытия. И становится абсолютно все равно на то, что там происходит дальше на бренном каменном шаре, парящем в космической дали. Абсолютно не хочется возвращаться к той боли, к той канители, сжиравшей зачатки любой нормальной жизни. «Отныне я буду в лучшем мире» Пи-и-и-ик. Протяжный писк кардиомонитора заполнил всю комнату, заставив врачей замереть на пару мгновений, а затем с еще большим остервенением продолжить попытки борьбы за жизнь пациентки. Еще несколько минут безнадежных попыток и руки сами собой опускаются. Кто-то краем глаза смотрит на часы, автоматически отмечая в уме время смерти. И где-то там, через десять, а может пятнадцать, а может через целую вечность, раздастся первый душераздирающий крик скорби.