Рыжее солнце на закате мироздания

Лампочка помигивала с непродолжительными интервалами, за которые невозможно было успеть сосредочиться или закончить размышление. Блымк. И снова сбит с мысли. Игорь сдерживался, чтобы не снять ботинок и не запустить его в раздражающий объект. Но он, конечно, понимал, что лампочка не виновата в возникающей по щелчку пальца буре агрессии и отчаяния внутри. Переведя взгляд со своей обуви, Гром обнаружил, что его собеседник сидел босой, то и дело поджимая пальцы. Хотя ещё недавно на нем были грубые чёрные сапоги — часть костюма Чумного Доктора. Хотя ещё недавно любитель походить босым встречал его в отцовском доме, шлепая ступнями по паркету навстречу и раскинув руки для объятий, когда Игорь приезжал на праздники. Ещё недавно… Ему хотелось кричать. И долго бить сидящего напротив. Пытаться достучаться. Или хотя бы уговорить его надеть обувь вместо того, чтобы упрямо пытаться делать вид, что ему комфортно в холодной допросной и так. Но Игорь только буравил лицо Серёжи, стараясь не выдать этим своим взглядом все мысли, по крайней мере — разом. И тот отвечал ему тем же, с неменьшим напором и агрессией. Только у Игоря это было напускное, привычка, защита. А вот Серёжа… он уже его не узнавал. Этот сумасшедший рыжеволосый убийца, которому теперь принадлежали глаза его брата, не был ему знаком. Он пугал. Сидел уверенно, полностью открытый для чего бы то ни было. Игорь ощущал себя уязвимым со своими скрещенными на груди руками, потому положил их на стол. Рыжие волосы и нервно подрагивающие губы. И в секунду — недобро блестящие вызовом глаза и ухмылка. Он был так похож на маму. Игорь пошел в отца; хотя тот вряд ли бы согласился с таким утверждением, все ещё не сумев принять решение сына о службе в полиции вместо продолжения дела Верховного мага и вдобавок продолжая игнорировать поразительное сходство во внешности. Но в кого в таком случае пошел Серёжа? Теперь эта мысль занимала голову майора большую часть времени. Где он упустил, где он не досмотрел? Младший брат всегда был таким ответственным, благоразумным, таким одаренным, по крайней мере в IT-сфере; ему было предначертано, если не спасать жизнь, то облегчать её уж точно. Не убивать. Ванда готова была крушить всё и уничтожать исключительно тех, кто представлял опасность для её семьи. Серёжа же сжигал невинных людей заживо. И даже если покопаться в грязных секретах жертв… Гром никогда не сможет оправдать брата хотя бы для себя. Что уж про суд говорить. Да, каждый из них выбрал свой путь, будто бы из вредности отвергая протоптанные родителями тропинки. Они с детства были разными, но Игорь все ещё не верил, что они с братом оказались по противоположные стороны одного целого. Полицейский и преступник. Даже после собранных доказательств и ареста невозможно было принять то, что под маской кровожадного и беспощадного маньяка все это время скрывалось родное бледное лицо с маминой ямочкой на щеке. — Я не могу, — быстро пробормотал Игорь и поспешил удалиться, предварительно кинув лишенный какой-либо ненависти взгляд в сторону брата. В нём отражалась боль и сожаление. Я не могу. Это наконец сформировалось на его языке. Имеющее форму, полное вкуса — горечи и крови, это чувство безысходности и бессилия. Он не мог допрашивать брата. Он не мог добиться признания от этого сумасшедшего — он знал. И не мог поверить, что светлая пора детства прошла, сопровождая свой уход вот такими вот манифестами. Которые даже повидавший много чего Игорь не мог осмыслить. И потому даже заговорить с ним не решился. Услышать незнакомый тембр, чужие интонации, произносящие вызывающие отвращения идеи будут для него нокаутом. А он и так едва стоял на ногах, образно выражаясь. Или, вполне возможно, даже не образно. Прямо перед тем, как толкнуть центральную входную дверь, Гром понял, что не готов выйти на улицу — в толпу, к свету, к свежему осеннему обжигающему лёгкие воздуху. Ему ещё нужно было повариться во всем этом, подумать, снова попытаться найти выход, поскребстись в замурованную стену и измучать себя сожалениями. В любом случае он не заслуживал чего-то иного, потому что это все его вина. Ответственность за младшего всегда была на нем, так Гром считал. Присев на скамью в коридоре, Игорь уложил сжатые в кулаки руки на колени, опустил голову и прикрыл глаза. Почувствовал чужое присутствие рядом. Теплая рука накрыла его холодную, и он сразу расслабил кулак. Никто не посмел бы даже приблизиться к такому нелюдимому персонажу, как он. Так что Гром, и не поднимая головы, уже знал, что это Юля. Лишь ей было позволено. И лишь она сама того желала. Эта девушка напоминала ему маму. По крайней мере ярким цветом волос. И бесстрашием. Преданностью своим собственным идеям. И стыдом — о котором она никогда не расскажет — за разрушенные своими эгоизмом и принципиальностью чужие жизни ради качественного материала. Если подумать, Серёжа тоже этим был похож на маму. Только такой же концентрации и губительной силы стыд его был вызван тем, что он не мог найти способ, как применить свои способности на благо общества. Сделать его лучше, чище, безопаснее. Ему всегда было мало, никогда не был доволен собой. И вот — из всех возможных он выбрал такой путь. И мамы не было рядом, чтобы указать ему верное направление. Наверное, из них троих Серёжа нуждался в ней больше всего. И все эти магически-космические междоусобицы отняли Ванду у них. Потому Игорь предпочёл быть здесь, на земле, стоять на твердой почве, рассчитывать только на свою выносливость и координацию. И бороться с так называемым злом практичными приземлёнными методами, где все зависит от силы удара и старой доброй логики. А не от того, кто первый схватит нужный волшебный камешек; кому повезет родиться целестиалом или же получить дозу сыворотки внутривенно; кто сумеет принести больше жертв на пути к цели или кто решит пожертвовать собой. Именно за эту беспощадную и жестокую природу воли случая, который решал кому жить, а кому нет, Игорь и ненавидел мир отца. Его науку. И также его преданность своему делу. Можно было сказать, что Гром ненавидел великого и ужасного доктора Стрэнджа. Но Стивена, своего папу, он любил. И сдерживал себя каждый раз, как эмоции захлёстывали и хотелось обвинить отца в смерти мамы. Но он давно не подросток, научился мыслить здраво и не закатывать истерики, даже когда очень хочется. Даже когда очень больно. И Серёжа тоже был приверженцем этого. И сейчас Игорь понял, что с определенного возраста не ведал, что творится у брата в голове. Они перестали говорить о маме, о пережитом горе и нынешнем состоянии. Возможно, Серёжа, отмалчиваясь все эти годы, копил гнев и обиду на отца или на него самого, чтобы в конечном счёте сойти с ума. И отыграться на непричастных к этой трагедии людях. — Вот я идиот… — вздохнул Игорь, не рассчитывая, что отец услышит. Но он уже вернулся из кабинета, где оставил свой дурацкий волшебный плащ, и осуждающе воззрился на сына, сидящего в кресле. Игорь ответил раздражённым взглядом. Стрэндж прищурил глаза. Слегка улыбнулся. И тогда Гром увидел полное отсутствие печали или сочувствия. И сожалений тут тоже не было. Стало ясно, что бессмысленно делиться с отцом гложащей виной и вопрошать: "Где же мы так облажались, пап?". На Стивене лежала ответственность за целое мироздание, и, видимо, Серёжу он действительно оставил на Игоря. Доктор Стрэндж давно был не в ресурсе реагировать на каждую пошедшую под откос жизнь. Пусть и родной сын, но он лишь песчинка по сравнению с масштабами его забот и влияния. — Твоей вины здесь нет, — ровно и уверенно. — Скажешь, что ни чьей вины здесь нет, — попытался угадать Игорь. — Что все это воля вселенной, что так предначертано. Что избежать этого было невозможно, — шумно выдохнул на последней фразе, потому что старался проговорить на одном дыхании. — Да нет, — мягко оспорил Стивен предположения Игоря. — Скажи, — теперь сощурился сын при взгляде на отца, а точнее смотря ему в спину, рассчитывая, что тот вот-вот обернется, — есть ли где-то такой вариант вселенной, где Серёжа не поехал крышей? — Он не поехал крышей, — снова со знанием дела исправил он сына. — Но если ты имеешь в виду такой мир, где он так и не решился помогать обществу так радикально, то да. Игорь, конечно, знал ответ; тут не надо быть гадалкой или сыном мага, чтобы понимать, насколько много вариаций событий прокручивается каждую секунду на пленке мироздания. И устало вздохнув и отбросив свои странные мысли о фразе отца про решительность Серёжи, Игорь расслабленно раскинулся в кресле. — И мама там жива, верно? — Да. — Стрэндж наконец закончил приготовление чая, развернулся с подносом в руках и задержал взгляд на сыне. Ему не нравилось то, что тот себе надумал. — И в том таймлайне Ванда никак не влияет на его смелые идеи, если тебе интересно. — Смелые? — Игорь всё-таки решил поделиться своими ощущениями. — Мне кажется или ты гордишься тем, что он сделал? А "так и не решился" звучит будто с досадой. — Я просто называю вещи своими именами, — спокойно отвечал маг. И пускай, задержав взгляд на чашке чая, которая была ему предложена, Игорь ощутил, как для него значимо, что отец приготовил его сам, а не наколдовал. И пускай это вернуло его мыслями в один из теплых домашних вечеров, где — они втроем и мамин образ в словах, жестах и чувствах... И могло показаться, что отец прежний. Игорь все ещё сомневался в том, знает ли он сидящего в кресле. — Я не дождусь от тебя комментариев? — почти безэмоционально вопросил Игорь, так как был слишком уставшим, чтобы вкладывать какие-то обвинительные интонации в слова. — Какую реакцию ты от меня хочешь? — серьезно спросил Стивен. — Знал ли я о том, что сделает Серёжа? В каком-то смысле. Могли ли мы это предотвратить? Вряд ли. Расстроен ли я? Нет, я знал, что его это ждёт и был готов. Изменились ли мои чувства к нему? Ни в коем разе. Усталый взгляд сына опустился вниз, давая Стрэнджу понять, что тому было достаточно и продолжать не стоит. Игорю не хотелось снова слушать о том, что у каждого человека своя роль и бремя, которое он обязан вынести ради всеобщего баланса, и что он по долгу службы даже позволил умереть народному любимцу Тони Старку. Не хотел услышать, что он и Серёже позволил стать таким нарочно. Не желал снова думать о том, что где-то там живут счастливые их версии, а им выдана с рождения без согласования и права апелляции вот эта реальность — и живи, как хочешь. — У него в голове все спуталось, — задумчиво проговорил Игорь, наконец, сообразив, что с рассудком у брата все в порядке, иначе он бы не проворачивал все свои преступления так хорошо и так продолжительно. — Понятия исказились… — с надеждой, что все ещё можно вернуть. Вернуть комфортный мир, где Игорь мог рассчитывать только на себя и все зависело от его решений. Мир, где не существует того факта, что Серёжа сам где-то натворил, а Игорь оказался бессилен. Мир, в котором время упущено. — Он болен… — поправил Стивен. Отец явно знал больше, чем говорил. Но не в привычке Игоря было вытягивать из него информацию, которую, судя по всему, не положено было знать простым смертным. — Его вылечат, — успокаивал себя Гром. —… своими мыслями. Его так называемое сумасшествие — всего лишь какой-то рандомный фактор, рычаг, что сподвиг его наконец воплотить в жизнь всё то, что сидело в его голове. Все эти идеи принадлежат нашему Серёже. И он откажется от них, если захочет. Если увидит иной путь. И его ему откроет вовсе не Ванда, — мелькнула самодовольная улыбочка — визитная карточка всезнайки Стрэнджа. — Так я всё же могу что-то изменить? В прежние времена эти игры отца уже бы вывели его из себя. Игорь любил четко и по факту. Но сейчас был слишком утомлен. И подавлен образом сидящего в камере Серёжи. — Или тебе предначертано это с самого рождения, — уклончиво отвечал Стивен с улыбкой. — Кто знает? — Ты знаешь. Но я не сеанс к экстрасенсу пришел, а к отцу. Поведай, какое значение судьба Серёжи имеет для мироздания? — А задаешь вопросы не по отцовской части. — Стивен после паузы все же отвечал: — Он заставил многих людей задуматься о важных вещах. — Только не говори, что сейчас люди осознают свою жестокую природу, одумаются и мир очистится... — Не скажу. Каждого он заставит задуматься о своем. Кто-то осудит его, кто-то поддержит, кто-то наконец решится — на плохой поступок или на борьбу с идеями, которые пропагандирует Чумной Доктор. И все снова пойдёт своим чередом, как и положено. Если люди вдруг однажды придут к общему знаменателю или примут единый идеал, все развитие человечества откатиться назад. Не станет вариаций и ответвлений, нескончаемый круг сомкнется, закончится сама жизнь. — Сережа и правда не поехал крышей, — не без доли мрачности в голосе восхитился Игорь. — Это ты тут звучишь, как сумасшедший. Он усмехнулся напоследок. А Стивен понимающе улыбнулся в ответ. Игорь давно привык к таким странным рассуждениям отца, которые для того являлись фактами, и смирился, что никогда не сможет осмыслить его ремесло или понять, что там Доктор Стрэндж видел за пределами своей телесной оболочки. Как бы то ни было, место отца здесь, а его — возле брата.

***

— Так и сказал? — дивился Серёжа, в попытках не засмеяться издавая странные звуки. — Да, говорю же, — поддерживал его в насмешке над отцом Игорь, не отрывая широко распахнутых глаз от рыжего. Было необычно. Видеть эмоции на лице Серёжи спустя столько месяцев лечения, во время которого выражение его лица было непроницаемым, а общее состояние — ближе к овощу. И наконец общаться с ним вживую, а не быть наблюдателем за стеклом. Но образ того запутавшегося, но уверенного в своей извращённой правоте Чумного доктора — с презрительным взглядом и искривлённым в ухмылке ртом — в тюремной одежде внутри допросной не мог стереться из памяти целиком. Иногда казалось, что у него два брата. Два абсолютно разных человека. И вместе с тем, страх, что в этом Серёже вновь проявится его дурная личность, необъяснимо всегда присутствовал. Игорь старался скрыть все свои опасения и смеяться беззаботно и как можно естественнее. Серёжа тоже пытался делать вид, что он уже прежний, тот, кем сам себя помнил, хотя знал, как много ещё работы предстоит. Тогда он наблюдал за Игорем через призму глаз своей сумасшедшей отколовшейся личности, которую больше не мог контролировать — словно через пленку, окропленную кровью. И понимал, что Игорь тоже не видел его четко, между ними были толща непонимания и пафоса, веющего от дорогого костюма Чумного. Но однако невозможно было забыть то разочарование и ужас, с которым Игорь смотрел на него. И потому сейчас он не мог расслабиться полностью. — Оказывается, я тот, кто переубедит тебя, — наигранно горделиво подытожил Гром. А затем, насмехаясь, произнес вкрадчивым шепотом: — Судьба у меня такая, видишь ли. — Ну это ещё не факт. Может, у тебя судьба извечно пытаться меня переубедить, — едва ли в шутку говорил Серёжа — в контраст к речам брата. — Постоянно преследовать Чумного доктора. И всегда упускать его. И так до тех пор, пока кто-то из вас не погибнет... Беззаботная атмосфера в помещение моментально была отравлена мрачными речами Серёжи и его неуместно непринуждённым тоном, с которым он произнёс нечто такое пугающее и тяжёлое. — Кто-то из нас? — Жутковатым ощущалось, что Серёжа говорил о своей личности и образе народного мстителя в третьем лице. — Кто-то из нас… — и следом нервное движение уголка рта, словно попытка в улыбку ради приличия. — Мне такой настрой не нужен, серый, — замотал разочарованно головой. — Ты пойдешь на поправку, все нормализуется… — Ничего не нормализуется, Игорь. — Его глаза были полны вины и извинений, но только перед братом, который не мог принять такую точку зрения и такого Серёжу. В остальном за свои мысли ему было совершенно не совестно. Недавно казавшийся расслабленным и беззаботным, теперь стал упрямцем, который не собирался даже для брата разыгрывать пьесу про миролюбивого покаявшегося грешника. Выражение лица было ровным, взгляд непреклонным, но пока никакой агрессии. Потому что Сережа не был способен на неё… с таблетками, которые подавляли Чумного. — Ты не переловишь всех, Игорь. А те, кого поймали, выйдут и продолжат делать, что делали. Как ты не понимаешь… — Это действительно расстраивало его. — И что бы там отец ни говорил о конце всего человечества, такую жизнь, как эта, я не приму. Нельзя существовать в таком обществе только потому, что якобы при иной системе мы откатимся в развитии. После того, как хмуриться уже не осталось сил, Игорь подался вперёд, чтобы найти то, что тускло мелькнёт в глазах брата просьбой о помощи. Может, лекарства не до конца подавляют его ненавистного друга? — Но мы откатимся, если будем действовать, как ты. Люди убивали друг друга без разбора, без суда и следствия, пока спустя много лет не пришли к этой системе правосудия. И вот хочешь вернуть все обратно? Нельзя людей убивать, Серёж. Рыжий мягко улыбнулся — без высокомерия или пассивной агрессии, просто с беззвучным и невесомым "Ты ещё одумаешься, милый братец" на губах. И глубокой верой в это. И отвернул голову в другую сторону, скользнув ногами на пол с кровати. И ещё глубже была вера Грома в то, что это Серёжа "одумается". Именно потому майор навещал брата, каждый раз неустанно вступая с ним в дебаты. Хотя дебатами это было назвать сложно: Игорь не уважал и не принимал точку зрения оппонента и никогда не станет. Он это вообще за точку зрения и не считал. Потому и не пытался переубедить Серёжу, как завещал отец, а лишь ждал результатов лечения. После которого все эти дурацкие идеи и нездоровые зарисовки утопичного мира выведутся из его головы. Но сегодня Игорь крепко задумался, а случится ли это когда-нибудь. Ведь было очевидно, что Сережа стал прежним и Игорь действительно общался несколько часов со своим братом — каким помнил его и любил. За исключением только того, что все эти идеи были до сих пор здесь. Словно являлись его частью, а не частью той личности, которую заглушили лекарствами. И в этот раз Гром вышел из лечебницы удрученным больше, чем обычно. Он абсолютно безропотно принимал то, что не сможет вернуть маму или продлить её присутствие в жизни брата; обернуть все так, чтобы Серёже не пришлось с этим столкнуться. И вполне вероятно, что отцу было это под силу, но Игоря не касались законы мира Доктора Стрэнджа. Ему неподвластно реконструировать мироздание или задним числом перекроить начало начал, чтобы время текло иначе. Чтобы иначе мыслили люди. Остаётся только разгребать последствия. Предотвращать преступления, присекать радикальные мысли; выявлять среди толпы тех, кого уже не спасти и поддерживать тех, кто ещё пытается... Исправиться, встать на верный путь или вернуться на светлую сторону — можно называть как угодно. И Серёжа пытался. И пытается, он точно это знал. Игорь не отвернется от брата, пусть назовут майора предвзятым и тем, кому эмоции затмили разум. Сомнительно теперь утверждать, что он хорошо знает того человека из седьмой палаты… Но Грому было наверняка известно, на что тот способен. В хорошем смысле и — после недавних событий — в плохом. И ради того хорошего — стоит бороться. Юля встретила его на пороге больницы. А он ожидал в компанию только хмурое небо и поток деструктивных мрачных мыслей о брате. Но его горизонт озарило рыжее солнце и он не мог не улыбнуться ей в ответ, по крайней мере где-то внутри. И в голове не укладывалось, что Игорь когда-то существовал без неё. И что может остаться без неё вновь, о чём однажды вскользь намекнул отец. Наверняка нельзя было понять о Юле из какой вселенной он говорил. И знает ли, что в этом таймлайне Игорь уже встретил свою возлюбленную — мужчина не спешил знакомить девушку с отцом. Гром отдал бы все, чтобы вновь не понимать речи этого всеведущего колдуна. А теперь ему придется отдать все, чтобы не позволить его солнцу погаснуть. И не дать убедить себя, что у Серёжи роль злодея в этой истории. И пускай в этом будет его слабость. И виной на плечи ляжет зарево заката всего мироздания.