Paradise Fall

Мы опускаемся так глубоко, чтобы по любому посмотреть на солнце.

Девушка радостно смеётся над какой-то самой глупой шуткой, которую только мог сказать Юнги. Кажется, он совсем не задумывается над ней, но Мона смеётся так ярко и звонко, что Юнги тоже начинает улыбаться своей такой необычной улыбкой. Она так говорила, что она необычная. Девушка тычет на столик у окна, когда они входят в полупустое кафе. Мона стряхивает с волос мокрые капли от дождя, но с улыбкой отодвигает и садится на деревянный стул. Его скрип по желтоватому паркету разносится слишком громко в раннее утро никому ненужном кафе. Юнги обводит ленивым взглядом помещение, скользит им по кофейным простым стенам и ненавязчивому узору в виде деревянных кружек с кофе. Девушка первая приземлятся на стул напротив Юнги и тот, чуть растянув губы, двигает свой стул. — Всё-таки Лондон прекрасен, не правда ли? — улыбается Юнги девушка, а тот лишь кивает, подпирая подбородок рукой, и поворачивает голову к большому окну, откуда открывается вид на шумящий город. Куда угодно. Юнги был согласен уехать куда угодно, лишь бы подальше от него. Юнги не слушает, когда девушка что-то заказывает, она все говорит и говорит, а когда официант обращается к Юнги, тот просит лишь американо. Он его любит. Хотя Юнги всегда удивлялся, как демоны любят то, что пьют люди. Он всегда отвечал, что для кофе не нужно быть человеком, а Юнги терпеть не мог этот напиток, ненавидел, пока с ним не столкнулся. Официант, кинув на Юнги заинтересованный взгляд, подобрав меню, скрывается за дверью кухни. Юнги отмирает лишь тогда, когда девушка тянется к нему через столик. Юнги замирает, смотрит лишь на ее чуть приоткрытые пухлые губы, а Мона тянется все ближе. На рядом стоящем столике стакан с водой начинает вибрировать, создавая на прозрачной глади волны. Затем начинает вибрировать лежащий рядом телефон Юнги, а потом и люстра в кафе. — Землетрясение? — от неожиданности вздрагивает девушка, приподнимаясь, в панике смотря на находящихся в таком же шоке официантов. — Почему везде, где мы бываем, происходят землетрясения? А Юнги даже не реагирует, лишь прикрывает глаза, снова в голове слыша эту знакомую трель-мелодию. Когда-то «он» говорил, что ненавидит Англию и не сунется в неё, а Юнги от отчаяния предложил Моне слетать именно туда, чтобы не достал, чтобы в легкие набрать побольше воздуха, сделать глоток, почувствовать себя не закованным в крепкие цепи, но они сейчас туго стягивают хрупкую шею, заставляя Юнги задыхаться. Юнги не предусмотрел, что Чонгук заклеймил своё, навеки припечатал, что сейчас Мина изнутри разрывает, будто грудную клетку пополам голыми руками рвут. Юнги прошибает неконтролируемым потоком животного страха, когда стоящие на полу столы и стулья подпрыгивают. — Нельзя оставаться в здании, крыша обвалиться может! — кричит девушка, хватает так и застывшего Юнги за рукав, таща наружу. Официанты, прикрывая головы, выбегают вместе с посетителями, а к Юнги возвращается осязание лишь тогда, когда он видит полнейший хаос на улицах Лондона. Асфальт трясётся, сбивая с ног кричащих и паникующих людей, которые просто шли на работу. Они, побросав свои машины на дорогах, мечутся, не знают куда деться. А у Юнги в ушах начинает шуметь, он, хватается за виски, сжимает голову и сворачивается в судорогах. Он не чувствует руку Моны на своей спине, не слышит ее на грани истерики «милый, что с тобой?», в голове лишь эта противная песня, искореженная ужасным ультразвуком. Юнги кажется, у него из ушей начинает течь кровь. Стоящие на дороге машины будто отбрасывает звуковой волной, они начинают противно сигналить, а люди даже не успевают сделать шаг, как где-то что-то громко взрывается. Юнги резко выпрямляется, и не переставая сжимать голову, надеется, что просто какой-то дом не выдержал толчков. Асфальт начинает трещать, словно сейчас разверзнет врата в ад, начнёт приглашать грешные души. — Да что происходит? — кричит девушка, но ее голос тонет в оглушающем взрыве. Даже людские крики полные ужаса растворяются в страшном скрипении падающего здания. Юнги вскидывает голову и тут же резко жмурится, чтобы не видеть, как огромный небоскрёб трещит, рушится, как из его окон разом выбивает все окна, осыпая людей дождем из стекла. Там же люди, Юнги знает. «Если когда-то ты ослушаешься меня, сбежишь, твой прокол всегда будет сопровождаться взрывами и смертью. Я буду убивать и убивать, пока ты не произнесёшь — «падение рая», — Чонгук тогда коснулся изящными пальцами губ Юнги, чуть надавил острым когтем, пустив одинокую струйку крови. У Юнги тогда все сжалось внутри, когда Чонгук, склонив голову, впился губами в подбородок парня, там, где застыла тонкая струя крови. Юнги до сих пор чувствует вкус их поцелуев: железистый привкус крови, сводящая конечности в судорогах страсть и полное подчинение. — Прекрати, — шепчет одними губами Юнги, но крики не прекращаются, становятся громче, словно выдирая сердце из Мина. Мона прикрывает голову руками, тянет за рукав так и стоящего у входа в кафе Юнги, у которого в изумрудных радужках отражается рушащееся здание. Где-то вдали начинают гудеть сигнализации полиции и скорой, но вряд ли хранители закона и коллеги Юнги смогут побороть самого короля Ада, исчадие похоти и ненависти, пожирателя людских грехов и хозяина самых страшных тварей на планете. — Прекрати, прекрати! — истошно кричит Юнги, когда мелодия в голове становится настойчивее, словно вскрывает черепную коробку, а небоскрёб начинает заваливаться набок, грозясь разрушить все в пределах километра. Люди убегают в ужасе от нависающей тени, а Юнги и сдвинуться с места не может, словно его ноги приросли к асфальту. Он смотрит, как огромное строение вместе с людьми летит прямо в королевство Чонгука, и во всем этом виноват лишь он. Он тогда впустил Чонгука в свою жизнь, добровольно сдался в плен, никто насильно его не заставлял. А сейчас, когда Юнги смотрит на этот хаос, вместе с небоскребом летит в преисподнюю и его сердце, хоть оно давно там расположилось в руках того, кто темным царством правит. — Падение рая. Падение рая! — истошно кричит Юнги и сгибается: инстинктивно прикрывая голову руками. Над ним так и застыла чёрная нависшая тень, а звуки словно прекратились. Больше не слышно криков, умоляющего оклика Моны, ничего, лишь пустота и тишина. Юнги медленно приподнимает голову и выпрямляется, не скрывая облегчённого вздоха. Все замерло. Люди, бежавшие от своей кончины, так и застыли с гримасами ужаса на лицах, куски стекла повисли прямо в воздухе и один летел прямиком в сторону Юнги, а небоскрёб склонился под углом, вот-вот готовый соприкоснуться с землей и придавить множество людей. Юнги тяжело дышит, его грудь быстро вздымается, а сердце сходит с ума от ужаса, он поворачивает голову, а картинка перед глазами тут же меняется. Юнги не пугается высоких стен с рельефной фактурой, огромных колонн, в основании которых так и застыли в крике грешные души. Перед ним, выпрямив свои чёрные, как смоль крылья стояли демоны, что охраняли вход в тронный зал. Убегая, Юнги в тот день поклялся никогда больше не возвращаться сюда, ни под каким предлогом. Уверял себя, что даже смерть не страшна по сравнению с ним. Но столкнувшись с ней лицом к лицу, видя тот безграничный хаос, что огромной волной поглощал такой мирный городок, как Лондон, у Юнги слетели все установки. Демоны на него даже не смотрят, все держат свои четырехметровые копья, выполняют свою работу. Они пустят его, стоит Юнги сделать шаг в их сторону, но он не решается. Все стоит, игнорирует табун мурашек и головокружение от недостатка кислорода, знает, что он сидит за этой дверью, ждёт его, точит свои клыки и рога, чтобы пролить человеческую кровь в храме демонов. Если бы Юнги мог вернуться назад на несколько лет, он бы никогда не сделал самую большую ошибку в своей жизни.

🕊🕊🕊

— Да где эта шапочка? — шипит Юнги, вороша стопки одежды в своей съемной квартире. Юнги поступил в медицинский университет только неделю назад и ещё совсем не научился собираться с вечера, предпочитая вставать с рассветом, а потом носиться по квартире и трястись в автобусе в час пик. — Да куда же она делась? — негодует парень и, подпрыгнув, видит искомый атрибут. Он прыгает второй раз и, задев шапочку пальцами, подхватывает ее и швыряет к уже мятому белому халату. Юнги кидает взгляд на настенные часы и, вздрогнув, пулей вылетает из квартиры, даже забыв наушники, что так и остались лежать белой коробочкой на столе. Из-за времени, когда все собираются на работу, лифт ползёт крайне медленно, носясь между этажами, чтобы забрать всех нетерпеливых пассажиров. Юнги от нервов начинает даже дергать ногой, потому что ему нельзя опоздать на автобус, который идёт раз в час. Лифт, кажется, собрал в себя максимальное количество килограмм, что хилого Юнги придавило к стенке. Довольно плотный мужчина решил повернуться к парню именно спиной, что Юнги сильнее натянул маску, чтобы не чувствовать ужасный потный запах. Он вылетает первым, расталкивая неторопливый народ, получая пару оскорблений. Юнги хочется обернуться, огрызнуться, показав средний палец, но он лишь кивает консьерже и выбегает на улицу, тут же сильнее натягивая светлое пальто. Для ранней осени на улице было слишком холодно, а теплолюбивому Юнги ещё холоднее. Юнги не чувствует сердце, когда летит по подземному переходу, лавируя между людьми, и он вылетает ровно в тот момент, когда мимо приносится нужный автобус. Юнги кричит, машет руками, но движение слишком огромное на главной трассе, даже если водитель его и увидел, остановиться бы не смог. Юнги обречено воет в чёрную маску и достаёт телефон, смотря на время. До первой пары по философии ровно час, и если он побежит, то вполне успеет. У Юнги философия была всего раз, но за этот раз он успел испытать всю какофонию эмоций. После пары Юнги вышел с лицом, будто только что у него был самый лучший первый секс в жизни, а друг Мина — Тэхён долго смеялся над ним. Чон Чонгук, зайдя в аудиторию в идеально чёрном костюме и осмотрев всех холодно-непроницаемым взглядом, от которого у каждого побежали мурашки, сразу дал понять, что ненавидит лишь две вещи: непослушание и опоздание. И, кажется, гнев этого устрашающего преподавателя Юнги испытает во вторую пару. Юнги от него взгляд оторвать не мог, когда он вошёл в аудиторию, принеся с собой потоки непонятно откуда взявшегося холодного ветра. Юнги тогда поежился и словил этот пробирающий до костей антрацитовый взор, что смотрел прямо в душу. Больше Чонгук на него не посмотрел, Юнги больше и не хотел почувствовать эту пытку. Юнги даже не отвечает на приходившие сообщения, он просто бежит по вымощенной дорожке, а потом останавливается, старается восстановить дыхание. Что на него смотрят, Юнги понимает почти сразу, правую сторону лица словно обжигает. Юнги поворачивает голову и снова сталкивается с этой ночью во взгляде, такой непроглядной, но безумно манящей. У Чонгука чёрный Мерседес, на правой руке, которой он сжимает светлую кожу руля, блестят дорогущие часы. Юнги почему-то представляет свою задницу под ней, наверное, смотрелось бы не хуже. Чонгук словно его мысли читает, чуть тянет уголок губ в оскале, от которого Юнги дрожью пробирает. От этого мужчины за километр несет опасностью, силой и властью, от одного его взгляда у Юнги подкашиваются ноги. — Ты опаздываешь, — будто издевательски тянет Чонгук, Юнги ушам своим не верит. Ещё на первой лекции он залип на этот приятный и чуть с хрипотцой голос. — Вы тоже, — парирует Юнги, оглядывая огромную пробку, растянувшуюся на всю дорогу. Юнги выпрямляется и отступает на шаг назад, будто Чонгук может открыть дверь и наброситься на него, разодрав в клочья. — Я приеду вовремя, не сомневайся, а вот тебе стоит продолжить утреннюю пробежку, если не хочешь целый час сидеть под дверью, — Чонгук смотрит прямо в глаза Юнги, не моргает, будто сканирует хрупкое тело, а Юнги негодующе открывает рот, мечтая огрызнуться. — Могли бы и подвезти, раз тоже туда едете. Вам же потом минус будет, что ваши ученики не знают великий предмет — философию. Уже потом Юнги думает, что перегнул, об этот свидетельствует молчание со стороны Чонгука и его ставший ещё темнее взгляд. Юнги нервно сглатывает и делает ещё шаг назад, давя вопли своего инстинкта самосохранения, который вопит бежать. Но Чонгук лишь пожимает плечами. — Садись. Юнги минуту обрабатывает информацию, глупо хлопая ресницами, не понимая, шутит ли его новый преподаватель или говорит серьезно. Вряд ли Чонгук испугался угрозы Юнги. — Вы серьезно? — для пущей убедительности неуверенно спрашивает Юнги, на что получает привычную и такую устрашающую усмешку. — Сейчас пробка двинется, я не остановлюсь. Юнги больше ничего говорить не нужно, он мигом оббегает чёрного монстра Чонгука и заваливается на пассажирское сидение, облегченно выдыхая и пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание. Чонгук больше к Юнги не поворачивается, а Юнги, будто не стесняясь, разглядывает его точеный профиль, округлый нос, скользит взглядом по уложенным назад смоляным волосам и медленно сглатывает. Он моргает, лишь когда Чонгук хмыкает, переключая скорость. — У вас не принято стесняться или ты единственный такой? Юнги цепляется за слово «единственный», ему бы сильно хотелось, чтобы Чонгук так называл только его. — А вы говорите так, будто не человек, — бесстрашно парирует Юнги и бесцеремонно закидывает ногу на ногу, оголяя коленку в порванных черных джинсах. Чонгук откровенно долго задерживает взгляд именно на ней, а у Юнги внутри сердце сжимается. — Или все преподаватели не люди? — хрипит Юнги, облегченно вздохнув, когда Чонгук убирает взгляд и возвращает его к дороге. — Только не скажи это на педиатрии. Чонгук тянет губы в еле заметной улыбке, но Юнги отмечает, что у Чонгука она поистине роскошная. Юнги, прикрыв рот ладошкой, прыскает. Его преподаватель по педиатрии и правда могла сравнять с землей каждого, кто плохо отзовётся о ее предмете. Рядом с Чонгуком почему-то не хотелось говорить. И это было не из-за того, что им не о чем поговорить из-за разницы в возрасте, Юнги уверен, что они нашли бы много общих тем, просто этот мужчина создавал особую ауру, хотелось им просто любоваться, впитывать его харизму и силу. Из динамиков начинает литься очередная песня, которой Юнги заслушивается. Он тянется к динамику, чтобы сделать чуть громче, на что Чонгук лишь молча провожает его руку взглядом. Потом эта мелодия станет их смыслом, станет ими. Чонгук тормозит машину через десять минут посередине улицы, а Юнги не узнаёт окрестности своего университета. Юнги чуть приподнимается и выгибает бровь, поворачивается к Чонгуку, но тот даже в лице не меняется. — Мы же ещё не доехали. — Манеры — это не твоё, — поворачивает в его сторону голову Чонгук, а Юнги в негодовании выгибает бровь, давя паническую атаку в зародыше. — До начала пары двадцать минут, — констатирует Юнги, на что получает очередную усмешку. — Этого время хватит тебе, что пробежать квартал. Ты же не думал, что я довезу тебя прямо до здания. Юнги как раз и думал, в тёплом салоне слишком уютно, чтобы хотеть его покинуть. Но гордость Юнги важнее, поэтому он, задрав подбородок, выходит на улицу, громко хлопнув дверцей. Чонгук смотрит ему в след лишь секунду, отлично представляя в голове, как в следующую встречу разложит этого мальчика в самом дорогом номере отеля. Юнги думал, что это переходный возраст — пройдёт. Чонгук был уверен, что это единичная прихоть, реакция на красивую оболочку — пройдёт. Не прошло у обоих. — Если сейчас ты согласишься, то уйти потом не сможешь, я тебя не отпущу, — это сказал Чонгук, когда Юнги полностью погряз в этом мужчине, когда был готов на все. Тогда он лишь не раздумывая кивнул, но кто же знал, что Чонгук сдержит своё слово. Юнги увидел его настоящую сущность с огромными крыльями и ветвистыми рогами через год, на Рождество второго курса. Тогда впервые Юнги попытался сбежать, кричал, сходил с ума, только Чонгук лишь сильнее сжимал его запястья в своих, шепча проклятое «ты мой до конца жизни». Юнги пытался сбежать двадцать два раза, нашёл девушку со своего факультета, надеясь, что хоть так Чонгук его отпустит. Каждые праздники он тащил Мону по разным городам и странам, работая на билеты после пар на двух работах, после чего валился с ног. Каждый раз он засыпал в одежде, с открытой дверью и на заправленной кровати, а просыпался в домашних штанах на голое тело, под одеялом и запертым. Каждый раз, когда Юнги бежал от Чонгука, чтобы хоть несколько дней почувствовать себя свободным, происходили страшные аномалии. Первый раз Юнги думал — не повезло, второй — совпадение, а на третий — повторяющаяся закономерность.

🕊🕊🕊

Как только Юнги делает шаг, стража перед ним, стукнув копьями, расступается, шурша чёрными крыльями. Юнги трогал их, касался мягких перьев, даже засыпал под ними, переодически мило чихая. Юнги задерживает дыхание, не дышит, когда видит его, величественно сидящего на своём троне из костей. Юнги каждый раз боялся видеть такого Чонгука, именно в таком образе он приходил к Мину каждую ночь. Юнги, сцепив крепко кулаки, поджимает губы, старается успокоить сердце, лишь бы он не услышал, как сильно оно колотится. Но он уже услышал, ещё Юнги не вошёл сюда. Пока Юнги, грациозно двигая бёдрами, идёт прямо к трону, на нем медленно сгорает одежда. Она медленно тлеет, ошмётками разлетаясь по залу, тут же испаряясь. Юнги не чувствует ни языков пламени, ничего, лишь легкое тепло. Разгоряченная кожа контрастирует с холодными порывами ветра, от чего Юнги покрывается мурашками, вздрагивая. В глаза Чонгуку Юнги смотрит лишь когда останавливается прямо возле его колен, соприкасаясь своими об его. Чонгук жадно поглощает каждый идеальный изгиб молочной кожи, тянется ладонью, ведёт пальцами по впалому животу, наслаждается вырвавшимся бесконтрольным вздохом. — В первую нашу встречу я хотел вскрыть тебя и посмотреть, не уродлив ли ты внутри, как и все остальные, — Чонгук обвивает рукой его талию и резко тянет, заставляя раздвинуть ноги и сесть на его колени. Юнги опускает взгляд, лишь бы не смотреть в эту бездну. — Но потом я понял, что ты уродлив по-своему, и в этом ты так прекрасен. — Ты чуть не убил людей, — хрипит Юнги, игнорируя его слова. — Я бы их и убил, я тебя предупреждал, — Чонгук ведёт носом по лебединой шее, ладонью скользит по пояснице, ныряет пальцем меж разведённых половинок, ловит такой тихий стон. — Это моя вина, — прикрывает глаза Юнги, обессилено откидывая голову. Каждый раз он говорит себе, что не сдастся, каждый раз Чонгук поцелует его шею, и у Юнги слетят тормоза. — Абсолютно. — Это я сел тогда к тебе в машину, я не остановил нас, когда это было возможно, — Юнги задирает голову и прикусывает губу, когда Чонгук оставляет красные следы на молочной шее, сильнее сжимает округлые ягодицы. — Но все равно ты продолжаешь сбегать, вынуждаешь меня рушить прекрасные города, — ведёт носом Чонгук, а Юнги не замечает, как стены тронного зала сменяются на просторные покои. — Я буду это делать каждый раз, пока тебе не надоест меня ловить, а тебе надоест рано или поздно. — В следующий раз я просто прикую тебя цепями и не выпущу наверх, — Чонгук грубо толкает Юнги на чёрные простыни, нависая сверху. Юнги распахивает глаза, чувствуя, как собственные запястья обвивает крепкая цепь. Он задирает голову, в негодовании раскрывает губы, но и слова вымолвить не может. Чонгук вскидывает руку, где тут же материализуется бокал с крепким коньяком, Юнги остаётся лишь молча следить за его действиями, поджимая кончики пальцев на ногах в истоме. Потому что Чонгук никогда бы не делал то, что не нравится его мальчику. Юнги бы закричал от крышесносного чувства, если бы мог, когда Чонгук наклоняется к виску парня и хрипит приказное: — Втяни живот. Юнги послушно напрягает мышцы, а стакан с коньяком переворачивается ровно над ним. Крепкий алкоголь каплями разбивается о гладкую кожу, скатываясь и задерживаясь в районе пупка. Чонгук вальяжно оставляет граненный стакан и медленно наклоняется к животу Юнги, скользя языком по выемке, втягивая алкоголь, смешанный с сумасшедшим вкусом кожи его мальчика. Юнги сжимает затёкшие пальцы, дергает закованными руками, проклиная чертовы цепи и в беззвучном крике раскрывает губы. — Ты сводишь меня с ума каждый раз, — Чонгук резко дергает парня на себя, и Юнги вскрикнул бы, если мог. Юнги хватается пальчиками за кровать, сам выпячивает задницу, на которую тут же со звоном опускается тяжёлая рука Чонгука. Юнги от неожиданности подпрыгивает и закусывает губу. Собственный член ноет, неприятно давит на живот, заставляя Юнги зажмуриться. «Пожалуйста», — беззвучно шепчет он одними губами, а Чонгук щёлкает пальцами, в одну секунду сжигая последнюю преграду, чтобы полностью почувствовать молочное тело. — Ты слишком молчалив, мой сахарок. — Пожалуйста, — глухо сипит Юнги и резко закидывает голову, когда Чонгук проталкивает сразу два пальца, царапая гладкие стенки, а второй рукой тянется к покрасневшему члену Юнги. Обхватывает сочащуюся головку, зажимает, выбивая из Юнги крик. — Ты помнишь наши слова. «Падение рая», и я остановлюсь. Только скажи. Только Юнги ещё ни разу их не называл, потому что то, как Чонгук втрахивается в его податливое тело, останавливать нельзя. Юнги не видит его член, но он все ещё помнит его громадные размеры, и как хорошо бывает после. Юнги готов начать проклинать, когда Чонгук толкается глубоко, проникновенно, сжимает своими руками его, вдавливая Юнги щекой в спинку кровати. — Это будет продолжаться вечно. Ты можешь сбегать, целовать ту девушку, но каждый раз после ты будешь молить о том, чтобы ты растворился в сексе со мной. Чонгук толкается долго, нетерпеливо, успевая Юнги довести до оргазма два раза. Для Юнги это замкнутый круг, из которого нет выхода. Чонгук прав, каждый раз Юнги заканчивает день абсолютно голым в чёрных крыльях, а начинает его таким же абсолютно голым на коленях повелителя ада, сидящего на своём троне и слушающего утренний доклад своих демонических слуг.

У настоящих историй любви финалов нет