Синдром переживания заново.

Дождь бьет редкими каплями по перилам балкона. Нервно. Не дает закончить думать, обрывает мысли на полуслове, раздражает. Либо разразись ты ливнем, либо прекращай этот цирк. Ни туда и ни сюда. Надоедливый серый осенний день, разбавляемый иногда свежестью холодного ветра, который прогуливается по комнатам из одного конца в другой. Ястреб ходит по квартире без конца, не находя себе места. Каждый излюбленный угол, его любимое кресло-мешок, книжный шкаф, полный даже не его книгами, а теми, которые Даби любил принести в потрепанном, но читабельном состоянии. Кейго никогда не открывал эти книги, его отталкивала их толщина и заумные названия. Вовсе не потому, что он был глупым, нет. Ястреб умный мальчик, который не любит бросать начатое; а с его нестабильным графиком и напряженной работой начинать книгу, которую так небрежно Даби убирает после скорого прочтения на полку, кажется кощунством. Всё, чего касается Даби, Ястреб касается только тогда, когда знает точно — он поймет это и примет, потому что не хочется на двадцатой странице заумной психологической работы неудобно пожимать плечами, тянуть улыбку и смотреть на разочарованное (но умело прикрытое безразличием) лицо пиромана. Не осилил. Срочно вызвали на работу. А после срочного патруля ни о каких книгах и не думаешь, в голове лишь теплая кровать. Только вот теперь на патрули Ястреба не вызовут. Он просто до них не долетит. А метро он пользовался последний раз очень и очень давно… Часы на стене бьют так же нервно и ритмично, как капли проклятого дождя. Сегодня будто бы сговорилось всё обилие звуков довести Кейго до ручки. Телевизор включать он не хочет — сообщения о разбоях на улицах страны больно жмут сердце от мысли, что Кейго сделать ничего не может. Ему запретили. Отстранили от геройской работы сразу же после выписки из больницы и отправили на домашний карантин, зализывать ожоги и ранения. И раньше бы он наплевал, вылетел бы из любого окна, чтобы помочь, спасти и уберечь, внести хотя бы каплю пользы для людей, но вот прыгать без воздушной помощи с 54 этажа не хочется… Нет, хочется. Но в совершенно другом контексте. И выйти он не может. После всплывших перед Комиссией фактов о том, что Ястреб не просто умело и надежно втерся в доверие к члену Лиги злодеев, получил покровительство правой руки лично Шигараки, но и проводил с ним много «внеурочного» времени, его заперли в собственной квартире, поставляя туда лишь продукты время от времени. — Полюбуйся, — бросает брезгливо член Геройской комиссии прямо в больнице, прямо в его палате, кивая в сторону смазанных темных фотокарточек, где Даби и Ястреб где Тойя и Кейго идут с задания слишком близко друг к другу. Ястреб тянет уголок губ в легкой улыбке. Это была первая. На второй их фотографируют откуда-то с дрона. Раскрасневшееся лицо Ястреба, прижатого затылком к стене какого-то заброшенного склада, и Даби, что-то либо говорящий, либо тщательно вылизывающий его шею. На третьей они, смешно и подумать сейчас, пытались сбежать от слежки фанатов Ястреба. Тогда Кейго впервые было разрешено поднять пиромана в воздух, и они сбежали куда-то в соседний город, спрятались за очками и масками; наслаждались теплым кофе в сырой дождливый день в маленькой кофейне, которая работала круглосуточно. Даже там их сфотографировали. Ястребу показалось, что в него пропихнули жучок. Куда-то так глубоко, что достать его нельзя ни при каких условиях, и следили. Иначе откуда здесь такое множество фотографий? На одной Ястреб примирительно поднимает руки, видно, после глупой шутки, а Даби закатывает глаза. На другой он уснул у него на плече, пригревшись у теплой руки. И их все больше, пока на последней Таками не разглядывает ту, где они держатся за руки. Улыбка сползает, уступая место грусти в глазах. Его использовали. Не Даби, не Лига злодеев, не паранормальный фронт, а чертова Комиссия героев. Они следили за ним, знали все время, что Даби ему дорог, знали, что Кейго будет удобной мишенью для опасного дальнобойного злодея во время бойни. Знали, что Даби узнает о его предательстве и наплюет на нападение, даже на Старателя, лишь бы стереть про-героя с лица земли. Знали, и дали герою по-геройски подставить свою шею. Свои крылья, свою любовь и привязанность долгу. — И чего же вы от меня ждете?.. — тихий вопрос повисает без ответа в белых стенах госучреждения. Спину все еще жжет, а Кейго жжет взглядом в ответ члена Комиссии, который принес ему эти фотографии, — ждете, что я буду извиняться? Оправдываться?

***

Наконец-то, полился дождь. Крупный, громкий, с молнией и громом. Ястреб посылает сигнал перу, чтобы тот закрыл окна, но ничего не происходит. Босыми ногами ходит по холодному полу, оставаясь наедине с этой тишиной и глухим звуком дождя, вибрацией в полу, когда гром грохочет на всю округу. Ему не страшно за себя, за свой имидж, за геройское имя. Ему страшно за то, что после того, что сделал Тойя — даже своё имя Даби сообщил в первую очередь ему, не Шигараки, не общественности, а ему — его нашли те, кто раньше занимался убийством ненужных государству людей. Особо опасных преступников, которые мешали имиджу Геройской ассоциации. Конечно, Тойя был способен постоять за себя лучше, чем кто-либо, только вот ради чего сейчас ему спасать свою шкуру? Он все время повторял это, смотря на звездное небо рядом с океаном, когда они вновь оставались одни, что у него есть цель, и что будет после нее — ему не важно. Таками эта цель открылась, к собственному же стыду, тогда же, когда он сделал своё заявление на весь мир. И теперь его ничего не держало. Ни Лига, ни Старатель. Что уж говорить про Кейго Таками? Кто он? Просто предатель, попавший в Лигу через постель и работающий удобным каналом для прохождения информации о Лиге Геройской ассоциации и обратно. Ястреб садится обратно в свое излюбленное кресло-мешок рядом с книжным шкафом, подбирает ноги под себя, чтобы согреть холодные стопы, и тянет руку вверх. Взгляд солнечных, некогда ярких, глаз сейчас похож на потускневший от времени янтарь. Потрепанный корешок книги приятно касается подушечки пальца. Соседний томик выглядит более презентабельно, да и на ощупь он приятнее, новее. Ах, ну да. Эту книгу подарил Даби сам Ястреб, поэтому она отличается свежестью, наверное, она даже пахнет, как свежеотпечатанный экземпляр. Даби долго носил её с собой, и даже на особо скучных собраниях Лиги читал ее, пряча (или просто держа для удобства) под столом. Кейго кусает губу изнутри, надавливает пальцем, вытягивает томик из тесной стопки книг и укладывает тот себе на ноги. И правда, книга выглядит так, словно ее только что купили; видимо, Даби относился к ней осторожно, хотя, в противовес тому, как выглядит его одежда, Таками не может сказать, что пироман вообще имеет привычку небрежно относиться к вещам. Особенно к книгам, где его волнует в первую очередь содержание, а не внешний вид, поэтому он и брал книги совершенно из разных мест. Рваные, без обложек, потертые, грязные, мокрые — они все равно оставались для него книгами, ценным накоплением чьего-то сердечного груза, чьей-то печали или памяти. Или ценным историческим опытом, который можно было умело перенести в собственную жизнь. Кейго открывает книгу, хочет пробежаться взглядом по титульной странице, но та открывается дальше, словно там была закладка или те страницы старательно проминались под тяжестью рук, словно на тех страницах хотелось задержаться… И сердце Ястреба останавливается на несколько мгновений. Где-то ближе к середине книга перестает листаться сама по себе, открывая ему разворот с маленьким красным перышком внутри. Оно примялось под тяжестью, потеряло объем, но это было его перо, которое Даби всегда носил с собой, как закладку. Таками чувствует себя неудобно, не в своей тарелке, его трясет, как в тяжелой лихорадке. Какой же, какой же он идиот. Книга случайно летит на пол оттого, как быстро герой поджимает колени к груди, сопит, сдерживает горячие слезы из глаз, и голова начинает гудеть в десять раз сильнее от боли и накатывающих рыданий. Тойя, где ты. Дай хотя бы знак, что ты жив. Малейший сигнал, где бы ты ни был. Сердце бьет набатом так быстро и громко, словно начался артиллерийский артобстрел, и даже грома не слышно, ветер, что гнет деревья к земле, кажется просто легким летним дуновением. Замутненным слезами взглядом Кейго высматривает книгу на полу, тянется к ней, и в голове неловко брошенным воспоминанием на этом же самом месте рождается Даби. Прошлой осенью, когда их отношения только переходили из «конфетно-букетного» в теплые и бытовые, Ястреб сидел точно так же в этом кресле и не мог согреться, жал под себя, как и сейчас, ледяные стопы. Пока Тойя не пришел, не уселся на холодный пол и силком не вытянул их, не сжал в своих ладонях, грея так нежно, и смотря так преданно, словно дворняга, которого приютили после долгих лет скитаний. Он аккуратно мял его пальцы, проходясь теплыми касаниями точно везде, чтоб уж точно было тепло, целовал щиколотки и улыбался едва заметно. Кейго было страшно в тот момент. Страшно, что это может когда-нибудь прекратиться. Страшно, что проклятущая война с Лигой злодеев когда-нибудь обрушится на их счастье и Даби узнает всю правду, еще раз поймет смысл предательства на своей шкуре, отвернется от людей совсем, безвозвратно. Страшно, что Тойя отвернется от него и никогда больше не пустит в свое сердце. …и вот, Кейго сидит в этом кресле один, окруженный лишь близостью подходящего холодного вечера и своими собственными душевными терзаниями, так безжалостно теребящие его уставшую душу, что мысль о 54 этаже была уже и не такой глупой. Останавливало лишь воспоминание, одно из многих, за которое Кейго держался. «Самоубийство — не только грех, сколько самая большая глупость и удел слабаков. Если человек способен лишить себя жизни, то это его судьба. Такие слабаки не должны жить в нашем обществе, если они не могут вынести даже те тяготы, которые поселились в их сердцах и душе» Хотелось бы, чтобы это было изречением какого-то мудреца, на чьи слова Кейго было бы плевать до глубины души, но это были слова Даби. Его Даби, когда они стояли на закате возле океана пару месяцев назад. Эти слова герой запомнил, почему-то, дотошно, запоминая каждую интонацию в голосе, каждый звук, запомнил даже лицо, взгляд, то, как ветер с океана трепал темные волосы, и как Ястреб завис со своим взглядом на этой картине у океана, ловя потом удивленный взгляд любовника. — На что уставился? — с усмешкой спрашивает Даби, убирая руки в карманы и разворачиваясь лицом к герою, — Идем. И Ястреб шел. Шел, куда бы его не звала его путеводная звезда, черная, как ночь, куда бы не звал его якорь в океане; бездонном и опасном, глубоком, как полярная ночь. Ястреб был влюблен. Ястреб любит. И это резало его сердце сейчас похуже ножа, похуже блендера, если бы в него его сердце засунули. Что он может сейчас? Глотать слезы. Вспоминать, жалеть, что вообще взял это задание… Нет. Нет, он никогда не будет жалеть. Мысленная оплеуха самому себе за такую никчемную мысль, которую Кейго пропустил в сердцах. Пожалеть о самом интересном и захватывающем приключении в своей жизни? Вот уж глупость. Через неделю его карантин прекращается, и Ястреб может выйти на улицу. Он берет с собой ту самую книгу, аккуратно прячет перо, возможно, последнее своё перо, которое уцелело от смертельного огня, и идет куда-то. Нет, не идет. Едет. Почти через весь город. Туда, где никогда не был. Спасибо наводкам Старателя, который неохотно стал вспоминать такие личные и интимные его сердцу моменты, Кейго оказался там, где хотел оказаться всей душой. После часа поисков, перед его взглядом расположился кенотаф с подписью, которую Кейго даже читать не хотел. «Тодороки Тойя» Он мнется, волнуется, хотя вокруг нет ни души. Слишком холодно, противно, дожди лили все эти дни, не переставая, и оттого чистые ботинки быстро стали грязными, черными; в такую погоду мало кто думал о том, чтобы сходить на кладбище. Кейго, пожалуй, был единственным в мире таким идиотом. — Тойя… Прости. Герой кусает губу, робко, будто бы не с первой попытки получится, опускается на колено, пачкая светлые штаны в грязи, и кладет на сухой клочок бетона книгу с пером внутри. — Я не хотел, чтобы ты еще раз разочаровался в людях, но… Порой наши желания идут вразрез с тем, что нам надо сделать. Я… Слова встают комком посреди горла, вырывая какой-то рваный всхлип, и Кейго тихо кашляет, всеми силами пытаясь не заплакать, не опозориться хотя бы здесь и сейчас. — Я никогда бы не хотел стоять на твоей могиле, поэтому, пожалуйста… Окажись живым. Как жаль, что нет крыльев, чтобы взять и улететь прочь. Как жаль, что всю обратную дорогу Кейго не может выкинуть из головы своего поступка, всех своих слов, что хотел сказать, но испугался. Испугался просто их озвучить перед куском камня.

***

Дома ему немного легче. Он даже разрешает себе поесть не полуфабрикат из магазина, а приготовить еду самостоятельно, отвлечься на какой-то машинальный процесс, который выдворяет чистой метлой весь мусор из головы. Доска, нож, тарелка, включить огонь и поставить на ту сковородку. Режь, режь, режь… — Смотри, не поранься, — с улыбкой Даби обнимает его со спины и сжимает чужие пальцы своими, настраивая на правильный темп. И откуда только он умел так здорово готовить? — Давай покажу… Кейго улыбается, доверяет ему полностью свои руки без опаски, наблюдая за тем, как из-под обгоревших ладоней выходит шедевральное блюдо, которое тает во рту. Как такая простая вещь, как совместная готовка с ним греет ему сердце, оттесняя все мысли о геройстве и злодействе, пока он просто наблюдает за тем, как Тойя в домашнем сидит, поджав колени к груди, на его диване, и ест, не отрываясь от ноутбука. Таками подпирает голову рукой и изучает его взглядом неторопливо, цепляясь взглядом за каждую скобу, ловя его каждый вдох, каждое движение ресниц, как он чешет себе нос и как ухмыляется от полученного сообщения, что сопровождалось звяканием уведомления в компьютере. Тойя прекрасен. От кончиков ушей и до самых пят, такой теплый и домашний, такой любимый и нужный ему таким, какой он есть, со всеми своими шрамами и тяготами в душе, со всеми переживаниями. Хотелось обнять его, не отпускать до конца жизни, покончить с работами и жить на берегу океана, завести собаку, писать книги, обеспечивая себя таким образом хотя бы в минимальных вещах. Чтобы он был счастлив. Чтобы они были вместе... ...Кейго сжимает нож пальцами, замирает и кусает губу почти до крови. Есть опять не хочется, чужая улыбка и заспанное утром лицо, которое птичьи мозги старательно запомнили, не покидают головы, словно наваждение преследует героя. По сравнению с такой потерей Ястреб забывает, почему он «Ястреб», забывает о том, что у него были крылья для полета, потому что летать он мог просто находясь рядом с ним. А сейчас он впервые коснулся земли. Обжигающей, мокрой, неприятной земли, которая засасывает его все глубже в свои недра, из которого нет спасения... …После ужина Кейго идет в душ, смывает все тяготы прошедшего дня теплой водой и позволяет себе расслабиться хоть не на долго. Перья остаются лежать на полу теплым мягким ковром, и герой улыбается едва, чувствуя давление чужого тела. Шаг, два, еще один; Даби совершенно не стесняется того, что Таками понимает, когда тот наступает на его перья, но ничего и не говорит, прежде чем войти в кабинку, поймать чужое лицо в свои горячие ладони и поцеловать. Поцеловать так, что подкашиваются ноги. — Моя птица налеталась за сегодня, ноги не держат? — с тихой усмешкой спрашивает он и подхватывает Кейго за бедра, заставляя обнять ногами себя. — Давай подержу. И он держит. Все двадцать минут их совместной банной процедуры, когда в кабинке один пар и дышать уже нечем, он держит его на весу, медленно толкаясь в расслабленное, податливое и чистое тело, целуя его шею и вжимая в стекло позади. — Даби… — шепотом, с придыханием, всё что может выдавить из себя сейчас про-герой, цепляясь мокрыми пальцами за тяжелые темные волосы; тянет их к себе, заставляя поцеловать себя еще раз так, чтобы стон сорвался с губ, а Даби видит в этом лишь сигнал к действию, разрешение, что Кейго уже и не так чтобы сильно устал, наоборот, очень даже за. Его медленно опускают на дно душевой кабинки, целуют коротко, прежде чем развернуть лицом к стеклу и вжимаются в тело, давят, заставляя ощутить собственной спиной чужую горячую грудь. — Наслаждайся. Судя по тону и по тому, насколько Кейго может соображать в данной ситуации, Даби сказал это с ухмылкой, с какой-то ехидной задумкой, о которой герой пока не догадывается. Он ждет, когда почувствует член между своих ягодиц, жмется лбом к запотевшему стеклу и хмурится, не получая ожидаемого, уже собирается было повернуть голову, как горячие пальцы сжимают его очаровательную геройскую задницу, раскрывают ту, и вместо толкающегося внутрь члена Кейго ощущает горячее дыхание и прикосновение языка. О боже. Дрожь проходит по ногам, и легким шлепком ладони по мокрым ляжкам Даби будто просит раздвинуть ноги еще шире, прогнуться, показать ему всего себя во всей красе, и в поплывших мозгах даже нет мысли о том, чтобы не повиноваться. Кейго делает; и Кейго стонет от дерзких действий чужого языка, оттого, как даже сквозь шум воды и собственные всхлипы он слышит довольные редкие стоны Даби. И кто еще наслаждается, а? — Даби… — повторяет он глухо, пытаясь зацепиться за гладкое стекло пальцами, но его не слышат. Пироман погружен в облюбованный им давно процесс полностью, от заложенных от удовольствия ушей до маленьких синячков от пальцев на чужой заднице. Он любил ласкать Кейго, любил получать его реакцию, украшенную чужим румянцем на распаренных щеках; любил гладить чужое тело, покрасневшее от оргазма, целовать его и кусать, оставляя свои следы только там, где он же сам их и потом увидит. Только он. Всегда только он. Даже Кейго был порой не в силах физически разглядеть этот желтеющий синяк от зубов, лишь ощущал саднящую боль в том месте. — Я здесь. — отвечает ему спустя минуту хрипло, отстраняясь едва и разглядывая чужое сжатое кольцо чувствительных мышц, будто бы кондитер оценивает свою работу. — А ты? И снова это ехидство в голосе, тихий смех, будто бы это и не он вовсе стонал секунду назад от того, что и как он делал собственным ртом, заставляя разум Кейго поплыть, как пломбир под солнцем. — Иди к черту… — с пьяной улыбкой отвечает ему Ястреб, чье лицо и крылья сейчас отражали всю паршивость ситуации. Вот он, про-герой на грани похотливого срыва, чья причуда бьется в исступлении и желании, а янтарные глаза смотрят так жадно, словно это он собрался сейчас трахнуть Даби. — Вот и договорились. — Даби целует мокрое плечо, слизывает чужой пот, кусает слегка, чтобы придержать его на месте, пока его пальцы быстро и аккуратно готовят блондина к проникновению. И хоть Ястреб мечется, показывая всем своим видом, что он готов, злодей не торопится, дразнит податливое тело, кружа подушечками пальцев возле покрасневших мышц. А после Таками замирает. Смотрит через плечо, вжавшись грудью в стекло, как чужой член, украшенный несколькими сережками, медленно проникает в него, как Даби кусает губу от чужой тесноты и оттого, как сильно хочется сорваться, вжаться до конца, зажать рот этой крикливой птице ладонью и трахать, пока у него ноги не отнимутся. Но он терпит. Стонет тихо и коротко, когда стенки мышц давят на серьгу, стонет и Ястреб, ощущая присутствие холодящего металла в себе. Он бы сказал «непривычно», но Даби сделал этот пирсинг очень давно, и за то количество раз, сколько он принимал его член в себя, он назвал бы непривычным уже член без сережек. Перья, больше не контролируемые мозгами героя, подбираются к кабинке, стремятся по умолчанию вернуться в крылья, собраться, но проникнуть сквозь тонкую щель, оставленную Даби для циркуляции воздуха, получается не всем. Пироман замирает, останавливается, оказавшись полностью в чужом теле, располагает горячие ладони на покрасневших ягодицах и начинает двигаться медленно, сохраняя ритм, как в танце. Раз-два, раз-два, и от этой медлительности Ястреб плывет, награждая любовника протяжными стонами, тихими, такими же, как и движения. Он может прочувствовать каждое положение члена в себе, его затылок покрывается мурашками каждый раз, когда это давление снова идет в него, когда его снова распирает. И вот уже слышно не чужие всхлипы, а то, как мокрые бедра ударяются о чужие; как Даби держит его за запястье, не давая упасть; как он надрывно хрипит, наслаждаясь этими проклятыми шлепками, будто специально выискивая их сквозь общий звуковой канал, где мешается шум воды, стоны Кейго и его собственный хрип, похожий на рычание. — Блядь, Даби… — герой выгибается, поджимая одну ногу, которую пироман тут же подхватывает под коленом, когда его член проезжается по простате. От созерцания чужого лица и накалившейся в кабинке температуры брюнет и сам еле держится, уже чувствуя, как падающие на его плечи капли воды обращаются в пар, — Он горячий… Очень горячий… Тойя тычется носом в чужой затылок, вдыхая жадно, будто прося прощения за причиняемый дискомфорт, сжимает свободной рукой член Кейго и начинает двигать ею быстро, в такт с собственными стонами, тихими, предвещающими скорый оргазм, и движениями, быстрыми и частыми, от которых Кейго дрожит в ногах; и хочется подхватить его под обе коленки, держать так на весу, желательно перед зеркалом в спальне, но сейчас у Даби не хватает для такого рук, и он просто оставляет эту идею до следующего раза. Рваным и резким движением пироман толкается до упора, кончая в распаренное румяное тело, не отпуская то от себя, потому что следом в его ладонь кончает и герой с громким всхлипом, с дрожащими ногами, готовящийся упасть на дно кабинки. — Тшшш… Прости, — Даби цыкает языком, обнимая героя поперек талии и рассматривая легкие ожоги, оставленные им же на чужой заднице, — Я потом всё замажу гелем. Только давай выберемся отсюда… Когда брюнет выходит из забитой до отвала паром кабинки и держит на руках тело Кейго, он впадает в ступор. Все тюбики, полотенца, крема, зубные щетки, вся мелкая утварь, находящаяся в ванной, была явно не на своих местах, валялась то тут и там, будто бы в их «отсутствие» здесь побывал шторм. Даби понял причину разрушительных бедствий только тогда, когда обезумевшие перья начали собираться в крылья за чужой спиной, а его распаренный сексом герой покраснел, со смущением смотря в мерцающие голубые глаза.

***

Кейго не может уснуть. Ворочается в собственной кровати уже час с наушниками, прокручивая в голове назойливые воспоминания под любимую музыку. Не хотят отпускать его, а он не хочет забывать их. Каждый момент, каждое мгновение с ним. Записать на флешку, вытащить из виска, просматривать на телевизоре каждый вечер; жаль, что человечество еще не придумало такого. И как долго он будет так страдать? Как долго эти когти с ядом будут царапать его изнутри, мешать реальную жизнь с воспоминаниями, где каждый угол его квартиры заполнен воспоминаниями с Даби, где каждый предмет одежды пахнет гарью, а от одиночества сводит внизу живота неприятным ощущением, будто бы Таками сейчас стошнит. Он прокручивает в голове тот момент, когда все закончилось. Когда он видел Даби последний раз. Глаза его горели так сильно, что Кейго не на шутку испугался: он понял, что значит настоящий гнев Даби. Гнев предательства, раскрытого обмана и сфальсифицированных чувств, когда он всеми силами, не жалея себя, хочет сжечь и стереть Таками Кейго с Земли и из собственной памяти. Ястреб не злился. Ястреб понимал. Ястреб знал, что так будет. Он предвидел такой исход еще давно, когда подписал все условия этого проклятого с Ассоциацией контракта, когда понял, что взгляды и цели Даби не подвергаются изменениям, и он будет до конца идти к своей цели, чего бы ему это не стоило, кого бы убить не пришлось. Он поднимается, хватает телефон с собой и идет на кухню, хотя бы кофе заварить и заняться чем-нибудь вместо бессмысленного залипания в потолок. Может, ему удастся прочитать что-нибудь, занять мозги иной деятельностью, нежели бесконечно переживать заново все моменты с Даби в воспоминаниях. Чашка, ложка кофе, ложка сахара, и Таками вытаскивает свои музыкальные затычки из ушей, слушая в темноте, как ложка стучит о стенки, позвякивая монотонно и размешивая в кипятке напиток. Позади что-то глухо ложится на стол. «Коробка с чаем упала» — думает герой и не спешит поворачиваться, лишь через пару секунд, после добавления щепотки корицы, он разворачивается к столу лицом и замирает. Та книга, которую он приносил на кладбище, лежит сейчас на его столе с перышком на обложке. Ястреб сглатывает ком в горле, ставит тихо чашку на тумбу, а сам подходит, проводит пальцем медленно по перу; хочет уже убрать книгу в шкаф и поблагодарить за этот знак в неизвестность, как вдруг слышит позади себя тихое и хриплое: — Привет, птица. — Привет… Тойя.