Беспомощность

Едва заметный укол касается плеча, и Киллуа тут же тянется рукой к задетому месту: дротик. Бледные губы растягиваются в самодовольной ухмылке, и тонкая, с ярким оперением игла летит на потрескавшиеся плиты. За неожиданность и попытку его вырубить невидимых противников похвалить можно, вот только откуда им знать, что он с детства невосприимчив к ядам и транквилизаторам… Киллуа бросается вперед, за угол здания — хорошее место для укрытия, дротик наверняка прилетел оттуда. Его движения отточены до безукоризненного идеала: пробежать по дуге, обогнуть противника, зайти сзади… но Киллуа едва успевает сделать пару шагов — ноги подгибаются, и он падает, словно марионетка, которой обрубили ниточки. Тело пронзает боль от удара о бетон, но что гораздо хуже — отказывают ещё и руки. В мозгу вспыхивает паника, но даже она увязает, словно в вате, глухо стучится о стенки черепа, пока тело наливается свинцом. — Х-х… — хрипит он, пока его слушается хотя бы язык, — …сока! Он пытается сказать ещё что-то, но в глазах стремительно темнеет, и мутные, размытые силуэты — всё, что он видит перед тем, как потерять сознание.

***

Киллуа приходит в себя от проблеска яркого света, который пробивается даже сквозь опущенные веки. Тело все еще не слушается, но постепенно к нему возвращаются ощущения: металлический запах, лёгкая тряска, и последним, едва-едва, самой гранью восприятия он чувствует тёплое прикосновение на ноге. Без внешних ориентиров трудно наблюдать время, так что Киллуа не может оценить, сколько он просидел, прежде чем смог всё-таки приоткрыть глаза. Голову он ни повернуть, ни приподнять не может, а потому видит только собственные ноги и чужую руку, которая выглядит почти белоснежной на фоне темно-синей ткани. Широкая ладонь размеренно поглаживает худое бедро, а через гудящий шум можно расслышать напевное, убаюкивающее бормотание. Хисока мурлычет себе под нос какую-то незатейливую мелодию, а тихий гул, наверное, — шум мотора. Хисока умеет водить машину?.. — Не переживай, — Киллуа требуется время, чтобы услышанные звуки обрели смысл, — скоро уже будем на месте. «Хисока за рулём — звучит противоестественно», — вяло думает Киллуа, и едва начавшая оживать реальность покидает его снова.

***

Следующее пробуждение не тянется так же долго — Киллуа открывает глаза почти сразу же, как мягкая поверхность под ним пружинит и поскрипывает. Пестрая мозаика размытых пятен постепенно выстраивается в чёткую картинку — растянутые в улыбке губы, прищуренные глаза. — Как спалось? — мурлычет Хисока и наклоняется ниже, чтобы поцеловать Киллуа в висок. Тот еле слышно мычит в ответ, но хрипы и стоны упорно не хотят складываться в слова, так что Киллуа затихает, прикрыв глаза. Нежное прикосновение на щеке, и уши щекочет бархатный полушепот: — И где же твоя хваленая невосприимчивость ко всякого рода интоксикации… Кажется, твоя семья допустила серьезный промах. Впрочем, их ли это вина? Прогресс не стоит на месте, да, Киллуа? Не лучшая новость для тебя… Можно ли теперь безбоязненно принимать любую дрянь в полной уверенности, что ты выйдешь сухим из воды? Думается мне, что нет. Киллуа лишь шумно выдыхает, на секунду заглушив тихий смех Хисоки. Он пытается осторожно подвигать конечностями, но, хотя тактильные ощущения местами вернулись, мышцы всё ещё не откликаются на команды мозга — сколько ни старается, а даже пальцем Киллуа пошевелить не может. Отчаявшись, он ловит на себе исполненный праздного любопытства взгляд Хисоки. — Ничего страшного, думаю, скоро всё пройдет, — вкрадчиво говорит он и кладет руку ему на грудь. Острый ноготь проходится по корке засохшей крови, и Хисока продолжает задумчиво, даже не глядя на Киллуа: — Не хочешь пока принять со мной ванну? Киллуа хмурится, стискивает челюсти: оказаться голым в таком состоянии рядом с Хисокой… точно не лучшая идея, и тонкие изгибы хищной улыбки — тому подтверждение. Он чувствует, что его одежда неприятно присохла к телу и раздражает кожу, но он готов перетерпеть. Киллуа дергано, еле заметно качает головой, и Хисока посмеивается: — Как знаешь. Но, как бы привлекательно ты ни выглядел, залитый чужой кровью, в постель с тобой в таком виде я не лягу. Хм… — он делает вид, что задумался, но тёмные брови тут же ползут вверх, а губы образуют небольшую окружность: — О! Погоди-ка минутку, — Хисока чересчур порывисто встаёт с кровати, заставив Киллуа подпрыгнуть на упругом матрасе, и растворяется в темноте дверного проёма. Возвращается он с полотенцем в руке. Хисока залезает обратно на кровать, садится у ног Киллуа и поглаживает его талию, прежде чем подцепить футболку. Он вертит его, будто куклу с шарнирными руками и ногами, быстро избавляет от присохшей одежды, а затем стягивает нижнее белье. Киллуа сомневается, что туда тоже успела попасть кровь, даже если Хисока и устроил настоящую кровавую баню, пока он был без сознания. К горлу резко подступает тяжелый ком, а глаза стекленеют, не в состоянии больше воспринимать окружающую реальность. Киллуа хочется закрыться от цепкого взгляда, уйти от обманчиво нежных рук, но всё, что он может — абсолютно беспомощно и безмолвно смотреть. К животу прикасается влажное полотенце, скользит к груди, собирая остатки засохшей крови. Киллуа тяжело дышит, уже чувствует, как сжимается горло, перекрывая доступ кислороду. Хисока закидывает его ногу себе на бедро и притягивает поближе — Киллуа тут же ощущает, насколько он возбужден. Несколько рваных вздохов, последние попытки успокоиться — и он больше не может сдерживать слез. Увлеченный процессом, Хисока не сразу замечает его состояние. Только когда тело Киллуа начинает содрогаться, он переводит взгляд на его лицо и замирает. — В чём дело? — с лёгкой усмешкой спрашивает он, тянется, чтобы стереть слёзы. — Мне быть понеж… Хисока осекается, когда Киллуа, зажмурившись, до крови закусывает губу, и тонкая алая струйка стекает по подбородку. Он не может ответить на его вопрос, да и если бы мог… Хисоке незачем знать, как Иллуми использовал на нем свои иглы и полностью обездвиживал его в те редкие моменты, когда он пытался сопротивляться. — Киллуа? Странно слышать, как игривый голос Хисоки в считанные секунды надламывается и сквозит плохо скрытым беспокойством. Киллуа ждёт, что Хисока наклонится к нему, соберёт гибким языком и слёзы, и кровь, как делал это не раз, но лица касаются только подушечки пальцев и влажная ткань полотенца. — Киллуа, ты весь дрожишь… Рука Хисоки, лежащая на бедре, обхватывающая его в собственническом жесте, опускается ниже, к колену, поглаживает уже не так навязчиво, не так близко к… — Я не хотел тебя напугать. Шепчет, длинные ресницы прикрывают золотистые глаза, когда он опускает взгляд, отодвигается, поджав губы. Снова смотрит на Киллуа — внимательно, серьёзно, медленно поглаживая не рукой даже, а кончиком полотенца. Снова осматривает его с головы до ног — основательно, но не цепляясь взглядом за каждый сантиметр кожи. Осматривает, запоздало понимает Киллуа, чтобы проверить, не осталось ли на нём чужой крови, и накрывает одеялом. — Поспи. Я приведу твою одежду в порядок. Фраза звучит как-то неловко, и покрытую засохшей кровью одежду он подхватывает так же неловко, будто стараясь не потревожить Киллуа. Идиот, чувствительный идиот… Слёзы продолжают течь по лицу Киллуа, даже когда Хисока уходит. Но пусть лучше так. Ему не нужно, чтобы Хисока вытирал их. Лучше уж слышать, как собственные всхлипы отражаются от стен пустой комнаты, чем делить их с Хисокой. Ночью Хисока так и не приходит. Вернее, заходит пару раз — слушает, как он дышит, спрашивает, поняв, что Киллуа не спит: — Хочешь попить? Уходит, получив отрицательный ответ. Как же это нелепо. Ему совершенно не идёт. Он, видно, и сам это понимает, пытается сгладить впечатление ироничной усмешкой — оцени, мол, какой я заботливый. Но Киллуа чувствует, что напускная тут как раз ирония. Может, и к лучшему, что Киллуа всё ещё не может говорить, чтобы колко это отметить — с каждым новым ядовитым замечанием молчание Хисоки становится всё более тягостным. Киллуа бесит, что он проглатывает все выпады в свою сторону, не отвечает шуткой, не переводит тему — молча выслушивает, не отводя от Киллуа глаз. Зачем-то пытается быть «нормальным» задним числом, будто это исправит хоть что-то. Да… Лучше Хисоке не пытаться быть нормальным. Так только хуже.