Часть 1
25 сентября 2021 г., 14:21
***
В участке так холодно, что даже у Игоря, живущего в продуваемой всеми ветрами старой квартире, зуб на зуб не попадает. Всё вокруг так дико бесит, что, ей-богу, ещё хоть одно дурацкое поручение, хоть один тупой вопрос — и он начнёт орать на всех без разбора, будь то коллеги, руководство, потерпевшие, преступники или свидетели. Все раздражают, все уже поперёк глотки сидят. Он смотрит на протокол осмотра места происшествия очередного магазинного грабежа враждебно, словно тот виноват, что всё так паскудно. Дима копошится неподалёку, шурша бумажками из материалов дела, и, близоруко сощурясь, рассматривает заключение эксперта. Выглядит потрёпанным замёрзшим воробьём. Кто бы дал чёртово отопление. После того как психа, прятавшегося под маской Чумного доктора, закрыли, жить стало проще, но скучно до одури. Игорь день за днём занимается какой-то мурой, дурацкими делами, способными вызвать интерес разве что у Дубина (хотя даже тот уже смотрит на дела с мелкими кражами удручённо), и ему совсем тошно. Ничего не отвлекает, и всё как-то… не так. Пресно, сыро, промозгло и очень, сука, холодно. Для него, фактически женатого на работе, такая прохлада в отношениях приравнивается к смерти. У Игоря неприятно холодит под рёбрами, и это вовсе не от дубака в участке, а просто потому что он не находит себе места. Если это место у него вообще есть. Игорь хмурится. Внимание на ограблении фокусируется с огромным трудом — работа с бумажками выматывает и угнетает, и Игорь, пожалуй, даже завидует Диме, который всегда принимал её как неотъемлемую часть своих должностных обязанностей и относился спокойно, а выполнял куда прилежнее. Игорю бы носиться за очередными сволочами по городу, восстанавливать справедливость, защищать невиновных не словом, но зато делом. Изводить себя в каком-то смысле, но зато хотя бы с пользой для дела, в которое он верит. А не так… тупо копаться в бумажках, как конторская крыса. Даже выезды — скука смертная, протоколы-протоколы-протоколы и никаких подвигов. Кое-как домучив рабочий день до конца, Игорь бредёт в сторону дома. Ублюдская осень заливает Питер дождём, и он, нахохлившийся, буро-серый, тащится по пустынным улицам, ощущая себя, пожалуй, ещё более скверно, чем до этого. Дома не лучше. По бывшей коммуналке гуляют сквозняки, окно давно пора заклеить, потому что с него льётся да и ветер в рамах свистит. А Игорь никак не помогает ситуации уже несколько лет. Игорь вообще себе не помогает — как-то не получается. Из всех способов согреться он выбирает самый привычный — горячую ванну. Несмотря на то что сегодня ему никто не бил морду и бегать не приходилось, тело неприятно гудит, спина ноет, и, возможно, это можно списать на неудобный стул и чёртовы сквозняки. Пошарив по полкам на кухне, Игорь находит пачку фруктового чая, купленного Юлей, потому что, по её словам, жить в доме, где нет даже чая, совсем не годится. Игорь достаёт нелепый треугольный пакетик, брезгливо фыркая, закидывает его в потрескавшуюся чашку и заливает кипятком. Вода расцвечивается розовыми разводами, как будто кто-то кинул туда марганцовку. Красиво… Пока чай заваривается, Игорь проводит ревизию холодильника, но находит только бутылку кефира и полбатона варёной колбасы. При одном взгляде на холодный кефир становится дурно. Игорю с недавних пор на холоде совсем погано. А холод везде. Сделав себе несколько бутербродов, он плетётся к дивану, но по пути бросает взгляд на стену, где развешаны материалы по Чумному доктору со снимками его потенциальных жертв, и тяжко вздыхает, неосознанно останавливаясь и вглядываясь внимательнее. Игорь на автомате склоняет голову набок, находя фотографию Сергея Разумовского, и зачем-то рассматривает её очень уж пристально, практически с интересом, но тут же хмурится: надо бы снять эту экспозицию «Миллионеры Ленинградской области», размещённую в отдельно взятой питерской коммуналке, чтоб глаза не мозолила. А то уже как-то странно. Игорь плюхается на диван, чувствуя, как в груди что-то неприятно, дискомфортно ворочается, и тяжко вздыхает, отхлёбывая чай и тотчас скривившись, потому что горячий. Мысли возвращают его к неловкому, стеснительному Разумовскому, спущенному с лестницы после попытки урегулировать конфликт с мародёрами миром, и качает головой. Слишком хороший для мешка с деньгами, слишком… правильный и благородный. Наверное, ему тяжко в кругу людей одного с ним достатка, потому что никто из них и рядом с ним не стоял. Чай потихоньку отогревает горло, и жить становится чуть приятнее. Игорь краем сознания допускает мысль о том, что, возможно, миллионер Разумовский его, побитого жизнью мента, вряд ли ещё когда-то увидит, и понимать это почему-то неприятно, ведь Игорю даже почти показалось, что они чем-то похожи. Игорь раздражённо дёргает плечом, сбрасывая наваждение. Фотки нужно снять обязательно. И вообще, у него там ванна остывает, а он допускает какие-то бредовые предположения.***
— Игорь, тебе не надоело быть одному? Юля спрашивает это совершенно будничным, спокойным тоном, как будто ничего такого в этом вопросе нет. Осенний питерский ветер треплет её алые волосы, лицо расслабленно, взгляд устремлён куда-то вдаль, на исторический центр Петербурга. С этого места на крыше его даже можно разглядеть. Дима, сидящий по другую сторону от Игоря, поднимает голову от скетчпада, в котором что-то набрасывал, приготовившись слушать ответ. Впрочем, Игорь отвечать не собирается. — Что за вопрос? Юля фыркает: — Самый обычный. Тебе не одиноко? — К чему ты это спрашиваешь? Дима усмехается, и Игорь косится на него осуждающе. Юля качает головой: — Думаю, твои попытки не отвечать говорят сами за себя. Они оба настолько спокойны, что Игорь начинает раздражаться. Почему думают, что могут в это лезть? Почему таким снисходительным тоном? Почему он злится? — Мои попытки не отвечать говорят только о том, что я не понимаю, зачем тебе понадобилось это выяснить, — Игорь вдруг осознаёт, что звучит грубовато, и пробует смягчиться: — К тому же, я не один. У меня ведь теперь есть вы. Юля кивает не без удовольствия. — Есть, правда, ты и от нас всеми правдами и неправдами пытался откреститься. Игорь смущённо опускает глаза. Ну, не без этого. Он только собирается успокоиться, думая, что неприятный разговор себя исчерпал, но Юля продолжает: — Но я всё-таки не про нас, а про другое. Как у вас на личном, майор Гром? Без перемен? Игорь корчит такое сложное лицо, зависнув на полминуты, что Юля не выдерживает и тихонько смеётся. Игорю не по себе — ему вообще неприятно, особенно оттого, что, по всей видимости, друзья забираются в какие-то уголки его сознания, которые он не хотел показывать. И уж точно не будет объяснять. — Одному нормально, — отрезает он, тупо глядя куда-то вдаль и желая телепортироваться подальше. Это всё напоминает посиделки у четы Прокопенко, когда чуть выпивший Фёдор Иванович заводит унылую шарманку о том, что Игорю обязательно кто-нибудь нужен, потому что одному Игорю нельзя. А Игорю… очень даже льзя, ему вообще плевать, раз уж на то пошло, просто… холодно иногда. Юля вздыхает. — Ты действительно так думаешь, или ты просто боишься кого-то к себе так близко подпускать? Извини, я вижу, что тебе некомфортно это обсуждать, мы с Димой просто заметили — да и не только мы, если по правде — что ты стал совсем мрачным в последнее время. Игорь уже хочет огрызнуться, потому что этот разговор его действительно допекает и бесит, но прежде чем он успевает что-то рыкнуть (чтоб потом, конечно, об этом пожалеть), в разговор неожиданно включается Дима: — Если что, Игорь, это не стыдно. Эта реплика сбивает Игоря с толку, и он машинально переспрашивает: — Что не стыдно? — Не стыдно хотеть с кем-то близости. И любить кого-то не стыдно. Да и бояться одиночества в целом. А ещё не стыдно это признавать, никто из нас тебя за это не осудит. Лицо Игоря становится ещё сложнее. Кажется, в какой-то момент он окончательно потерял власть над этим разговором. — Что ты несёшь, Дубин? — Это звучит так растерянно и жалко, что Игорю самому от себя противно — так неумело пытаться переключить внимание собеседника. Он бы, блин, ещё ткнул пальцем вниз и воскликнул: «Ой, смотри, единорог!». Игорь, правда, допускает мысль, что Дима бы и на это повёлся, но Юля — уж точно вряд ли. Дима вздыхает. Игоря иногда искренне поражает то, как он из робкого, совсем ещё зелёного, неопытного стажёра превращается в рассудительного и крайне рационального, спокойного — не то что сам Игорь — человека, который, кажется, видит куда больше, чем остальные. С таким Дубиным Игорь совершенно не знает, как себя вести. Появляется желание спрятаться в своей конуре и не вылезать, пока опасность не минует. Это, конечно, совершенно не по-громовски — прятаться от проблем. Но ведь это даже не проблема — так, мура какая-то, сопливые психологичные разговоры, в которых Игорь никогда не был силён. Да и смысла не видел учиться. — Ты можешь не отвечать, если тебе неуютно. Но просто подумай об этом как-нибудь. Не обижайся на то, что я тебе говорю сейчас — мы с Юлей правда беспокоимся. И оба знаем, что ты… не очень любишь выражать то, что у тебя на душе. И когда лезут, не любишь. Мы это уважаем, правда, просто хочется тебе как-то помочь, но я по-другому даже не знаю как. Игорь теряется. В чём ему помогать? Зачем? Что вообще происходит, и почему эти двое вдруг решили, что с ним что-то не так? С ним всё в порядке. — У меня всё нормально, — сдержанно отвечает он, уже не понимая, как по-другому сорваться с этого разговора. — Но я всё ещё не понимаю, зачем вы развели эту демагогию. Вроде, я пока на людей не бросаюсь. Юля усмехается: — Пока. Ты прости, конечно, но складывается впечатление, что ещё чуть-чуть — и начнёшь. Тебе нужен… громоотвод. Дима тихо хихикает, продолжая что-то чиркать в скетчпаде. — Объясни. — Ну, человек, который будет заземлять тебя, расходовать эмоции на что-то хорошее. Поможет тебе выплеснуть мягкость, которая в тебе есть. А то ты не слишком… преуспеваешь. — Чего? — Игорь вскидывается в возмущении. Нет уж, это совсем уже бред. Он, твою мать, суровый полицейский, крутой парень, который не оборачивается на взрывы, а не сладкая вата на палочке, не леденец из патоки, чтобы у него были такие проблемы. Вместо ответа Дима пихает его в бок и показывает скетч. Игорь смотрит на красивую львиную морду, изображённую умелыми карандашными штрихами. — Ты знаешь, что львы, хоть и кошки, но совершенно не умеют мурлыкать? Игорь пытается понять, в какой момент реализации обычная, успокаивающая идея посидеть с друзьями на крыше, пожевать шавы и посмотреть на осенний город превратилась в театр абсурда. — Так, — выдавливает из себя Игорь, и это можно понимать как угодно. — Все привыкли к тому, что кошки, когда им хорошо, мурлыкают. А львы не умеют… и что, это значит, что им не бывает хорошо? Брови Игоря уверенно ползут вверх. Судя по всему, абстрактное мышление Дубина вгоняет в ступор даже Юлю, потому что она тоже выглядит по меньшей мере озадаченной. — Если ты думаешь, что мне что-то понятно на основании твоих метафор, то ты ошибаешься. Дима осуждающе цокает. — А это значит, Игорь, что где-то у льва есть огромный запас неизрасходованного мурлыканья, сидящий у него внутри. — Пиздец, — просто комментирует ситуацию Игорь. Дима разочарован тем, что его потрясающее образное мышление было растоптано поношенными полицейскими ботинками. — Знаешь что, этим я хочу сказать, что, если не умеешь мурлыкать, надо по-другому этот запас расходовать, если у тебя, блин, нет такой функции, значит, нужно развивать другие. Иначе эти невыраженные чувства и эмоции будут тебя мучить даже на уровне психосоматики. Дима вырывает листок из скетчпада, суёт Игорю в руки и демонстративно поднимается на ноги. Юля вздыхает и встаёт следом. — Главное — что это не стыдно и естественно. И ты всегда можешь нам об этом рассказать. Игорь чувствует, как внутри что-то неприятно скребёт, как будто… они считают его слабым, истеричным и размякшим. Это неправда. А ещё ему бы не хотелось, чтоб этот разговор будил в нём что-то, чего он не одобряет и чему не может найти объяснений. Что-то, что возвращает его к одной из фотографий на стене гостиной.***
Игорь всей душой ненавидит осеннее утро. Обычно он просыпается по будильнику и, следует ему хоть немного пошевелиться, чувствует промозглый холод, залезающий под одеяло, неприятно кусающий за рёбра, ступни, чёрт знает за что ещё, но сразу становится как-то паскудно, потому что хочется в тепло. Тепла. Игорь минут двадцать после пробуждения ощущает такую уязвимость, какой не бывает в других обстоятельствах никогда. Ему представляется всякое и даже совершенно тупое, гипотетическое… а если бы он проснулся не один? А если бы от кого-то ещё было тепло… прямо под боком? Если бы… ну… его бы, предположим, обняли? Игорь раздражённо трясёт головой, зарывается пальцами в волосы, как будто стремясь выцарапать дурацкую идею из головы. Это всё из чьих-то чужих жизней, не по нему и не для него. Просто навязанный стереотип, не для его реалий. Ему, если честно, и представить себя в таких ситуациях трудно: не вяжется его образ с этими глупыми желаниями. Картинка альтеративного осеннего утра продолжает маячить на границе сознания, когда Игорь плетётся, чтобы поскорее одеться и не страдать этими фантомными ощущениями… прикосновений? Но Игорь не одинок в негативном смысле этого слова, ему совершенно безразлично, есть кто-то рядом или нет, и в целом ему не нужно. А даже если иногда и нужно, то это несложно в себе заткнуть. Хорошо бы, конечно, со следующей зарплаты купить обогреватель — чтоб ненужные мысли его уж точно не донимали.***
Игорь вернулся в участок после выезда на место драки, ведя за собой двух потрёпанных парней, злобно косящихся друг на друга. Выяснять, кто, кого и зачем, ему, конечно, не очень хотелось, но пожилая женщина, увидевшая драку во дворе и настаивавшая на вмешательстве органов, была непоколебима. Игорь в целом согласен: мало ли, чем могли закончиться разборки. Конечно, не ему, раз уж на то пошло, говорить, что кулаками проблемы не решаются, но в таких ситуациях соблюдать профессиональную этику и закон полагается, даже если ты их требований не всегда придерживаешься. Телефон звонит неожиданно, когда Игорь оформляет протокол о задержании. Номер незнакомый, но его это обычно не останавливает: скорее всего, это опять кто-то по работе. Зачем же ещё… — И-игорь? — раздаётся неуверенный голос в трубке, и от чего-то смутно знакомого у Игоря тянет под ложечкой. — Да, я слушаю. С кем имею честь говорить? Игорь сверлит стол, неосознанно хмурясь. Побитый паренёк, сидящий на стуле напротив, понимает это по-своему и испуганно ёжится. — Это Сергей Разумовский, я… может быть, вы помните, мы с вами пересекались пару раз? Не при самых приятных обстоятельствах, правда. Лицо Игоря вытягивается от изумления. Действительно, помнит. Забудешь такое… Но зачем миллиардер звонит обычному менту? Появляется желание себя несильно ущипнуть, но на глазах задержанного делать это уж очень не с руки. — Конечно, я помню. Что-то случилось? — спрашивает Игорь уже обеспокоенно, потому что других причин для звонка, очевидно, найти не может. — А? Нет… то есть, у меня для вас есть дело, но это не срочно, просто… загляните как-нибудь в мой офис, как у вас будет время. — Да, хорошо. Надеюсь, всё нормально. Всего доброго. — Спасибо. До встречи, — шелестит Разумовский по ту сторону, и Игорь кладёт трубку, озадаченно уставившись перед собой. Наверное, даже глупо спрашивать о том, откуда Сергей Разумовский знает его номер — такой хитровыдуманный компьютерный гений уж наверняка найдёт интересующую его информацию на раз-два. Игорь, конечно, приедет. И дело даже не том, что Разумовский — большая шишка в стране (уж об этом Игорь бы подумал в последнюю очередь), а в том, что, если вдруг такой благородный, заслуживший личное уважение майора Грома человек просит о помощи, он просто не имеет права отказать. Игорь вздыхает, вновь пододвигая к себе бумаги и стараясь не думать о том, что, наверное, будет рад опять увидеть его.***
Игорь заходит в офис, привычно озираясь по сторонам. Он выбрался сюда спустя два дня после звонка, но даже не потому, что совсем не мог прийти сразу, а просто не хотел создавать впечатление, будто… он может по первому требованию явиться к коврику под дверью. Не хотел, чтоб Разумовский***
У Игоря бессонница. Ночи растягиваются в бесконечную пытку, и ему совершенно непонятно, что послужило этому причиной. Спать хочется до одури, до липкого безумия, а всё тело ноет, требуя: расслабься. Но Игорь не может. Он ворочается, комкает простынь, утыкается лицом в подушку, зажмуривает глаза до фиолетовых звёздочек на внутренней стороне век, но проклятая бессонница не отступает. Организм требует отдыха. Мозг требует непонятно чего. На третью бессонную ночь Игорь лежит на спине, вперив взгляд в потолок и чувствуя, что глаза неприятно колет. Он пытается прислушаться к внутренним ощущениям, потому что, хоть убей, не может понять, что не так. С ним не случалось никаких сильных эмоциональных потрясений, в его жизни нет перемен — она вообще полностью погрязла в рутине, так почему же, чёрт подери, всё так сильно сбоит? Игорь глубоко вздыхает, прикрыв веки, и именно в этот момент, кажется, понимает, в чём подвох. Всё солнечное сплетение окатывает неприятным тревожным холодком, который отдаёт куда-то в левую часть груди. Игорю сразу становится некомфортно, хочется прокашляться, чтобы потом сделать новый вдох и понять, что это ощущение исчезло. Но оно не исчезает — только оседает где-то ниже, как взвесь. Игорь хмурится, не понимает, не отдаёт себе отчёт, но заострив на этом внимание, уже не может выкинуть из головы. Может быть, надо провериться? Сходить к какому-нибудь кардиологу, неврологу, чёрт знает к кому ещё, чтобы подлатали… Игорь пятьсот лет не был у врачей так, чтобы обследовать какую-то болячку. Обычно он попадал сразу в больницу или реанимацию — подстреленный, порезанный, поломанный или с сотрясением мозга. В общем, когда проблема была уже более-менее очевидна. Он опять закрывает глаза, силится заставить тупой мозг отдыхать, но не получается. Ночь идёт дальше, и до будильника, наверное, чуть больше трёх часов. Хочется выть. В первый раз это было сродни неприятному удивлению. Конечно, Игорь знает, что такое бессонные ночи, и у него они, как у любого другого человека, случались. Но обычно он так выматывался на работе и валился с ног, что захаживали они редко. Сейчас не изменилось ровным счётом ничего, Игорь по-прежнему сильно устаёт, но спать почему-то не получается. На второй день бессонницы организм уже начинает охреневать, и Игоря рубит прямо за рабочим столом. Дима приносит ему кофе, и Игорь, неумело благодаря, выпивает его чуть ли не залпом. Толку нет никакого. В голове путаются мысли. Сознание мутит. Под конец рабочего дня он плетётся домой, валится на диван практически без сил. И не спит. Не спит, будь он проклят, опять не может, не способен. Выхватывает пару-тройку часов сна перед самым рассветом, но этого безбожно, чудовищно мало для нескончаемого рабочего дня в полицейском участке. Сейчас уже не до смеха. Даже не до злобы. На часах около четырёх утра, и Игорь неожиданно для себя ощущает, как к горлу подкатывает отчаяние. Он физически вымотан, и кажется, словно голова над ним издевается. Это ненормально, это против человеческой природы. Почему это происходит? Из-за тревоги, внезапно получившей телесное проявление, кажется, словно в области сердца и солнечного сплетения вместо крови по жилам струится проточная ледяная вода. Игорь больно царапает лоб. Ему вдруг хочется, чтобы хоть кто-нибудь вытащил его из этого кошмара, что-то сказал или что-то сделал, потому что он не справляется и совсем уже не вывозит. Игорю кажется, что в его нагрудном кармане прописалось липкое, холодное ощущение, которое он никак не может вытравить, но ему бы так хотелось, чтобы… оно сменилось чем-то тёплым. Хочется положить в метафорический карман что-то согревающее, вшить туда это тепло прочными нитками, но он не знает, что для этого нужно и как это сделать. Но на самом деле все эти дурацкие расчёты не имеют никакого смысла, потому что Игорь Гром в жизни не станет надеяться, что ему кто-то поможет. Ему никто не должен и не будет с этим помогать. А ещё он не будет просить. Игорю кажется, что, если он попросит, он тотчас же умрёт. Вернее, перестанет себя уважать до такой степени, что лучше бы умер. И то, что он думает об этом сейчас, под утро после бессонной ночи — это просто от отчаяния вкупе с недосыпом, в действительности он так не считает. Это обман. Другие люди, наверное, вправе просить или жаловаться на подобное. Им проще, они не должны ничему соответствовать. Игорь обязан — сам перед собой. Ну не может у него быть таких проблем, ему не полагается. Но они есть. Тревога продолжает разъедать его, даже когда Игорю удаётся на пару часов отключиться от реальности. Новое осеннее утро, кажется, добивает его окончательно. Он встаёт, чувствуя, словно где-то внутри него напряжение из взвеси оформилось в огромный цементированный ком. Оно давит на внутренности и ощущается таким непонятным и инородным, что Игорю хочется себя чем-нибудь проткнуть. А потом смотреть, как из нарыва внутри выходит гной, много-много белой густой жижи, чувствовать её вонь, гниль, идущую из самого себя, но это хоть что-то… О, Игорь бы дорого отдал, чтобы вытащить это — чем бы оно ни было — но он не может. Никто не может это вытащить. Невыраженные чувства и эмоции будут тебя мучить даже на уровне психосоматики. Слова Димы всплывают в сознании резко, когда Игорь уже натягивает на себя куртку перед выходом на работу. Это что получается, он это имел в виду, когда загонял про львов? Игорь машинально оборачивается, чтобы взглянуть на рисунок, лежащий на столе. Всё оказалось куда жёстче, чем это можно было вообразить, исходя из милых поучительных баек и фактов из зоологии. Игорь сглатывает, прикидывая, как, исходя из логики Дубина, эту проблему можно решить, но это, конечно, не вариант. Это не решение, а новая проблема. Игорь трясёт головой, пытаясь отогнать образ Разумовского, зачем-то проводящего руками по его рёбрам. И почему-то при одной мысли о чём-то подобном дурацкий бетонный ком внутри начинает ходить ходуном. Почему он? Почему прикосновения? Почему именно эта идиотская ассоциация? Нет уж. Никаких чёртовых львов. Никакого мурлыканья.***
— Игорь! Дима трясёт его за плечо, и Игорю первые несколько секунд вообще непонятно, что хоть он докопался. Потом, когда глаза понемногу начинают фокусироваться и он распознаёт обеспокоенность на дубинском добродушном лице, начинает медленно доходить, что он, кажется, уснул на рабочем месте. Опять. В третий раз за неделю. — Что с тобой происходит? — спрашивает Дима тихо, оглядываясь по сторонам, пока Игорь отрывает голову от столешницы, стараясь сделать вид, что всё под контролем. Был бы он умнее, конечно, пошёл бы спать на жёсткую скамью в обезьянник — там бы хоть вопросов не возникло. Да и претензий тоже. Жаль только, что он процесс засыпания теперь совсем не контролирует: ничего наперёд не продумаешь и места не выберешь. — Всё нормально, не видно? Дима смотрит на него в раздражении. — Нет, Игорь, не видно. — У тебя зрение плохое, — огрызается Игорь, чуть ухмыльнувшись. Обычно Дубину хватало такого лёгкого сопротивления, чтобы он перестал лезть не в своё дело. Но, видимо, в этот раз Игорь просчитался, и Дима вспыхивает: — Знаешь что, Игорь? Ты можешь сколько угодно строить из себя крутого парня, но то, что ты такими темпами скоро просто свалишься на задании, никому лучше не сделает, понятно? — Понятно, — хмуро бурчит Игорь, не зная, что ещё на это можно ответить. Дима, наверное, прав. Он вообще часто бывает прав: главное себе в этом вовремя признаться. Игорь обычно не преуспевает. — Что с тобой происходит? — Бессонница, — односложно отвечает Игорь, уставившись в стол. — Из-за чего? — Да чёрт её разберёт. Дима вздыхает, устало потирает переносицу. — Расскажешь? — Нечего рассказывать. — Кто бы сомневался. Разговор оставляет после себя какой-то неприятный, колющий осадок, и Игорь хмурится. Он не хотел грубить, просто… ну блин, что тут объяснишь вообще? Он сам ничерта не понимает, хотя где-то в глубине души ему бы, конечно, хотелось, чтобы его поняли. Хотелось бы, чтобы просто посмотрели в Игорево нутро и приняли таким, какое оно есть. Без расспросов, в которых Игорь не силён, а просто как данность. Но общаясь с Димой и Юлей он вдруг осознал, что, если не говорить другим людям, что с тобой происходит, хотя бы на минимальном уровне, понять тебя будет сложно, а то и практически невозможно. Не то чтобы Игорь, переварив это знание, научился им пользоваться, но сейчас оно проливало свет на то, почему друзья злились, когда он опять всё замалчивал или огрызался. Но было в этом что-то совершенно горькое лично для Игоря, потому что заставляло осознать: просто так, если ты не будешь подавать сигналов и хотя бы немного обозначать своё состояние, тебя никто понимать не будет. И это естественно, но Игорю, с его неумением во всю эту словесную чушь, кажется пыткой. Как будто какая-то важная иллюзия разрушилась, пошатнула тот образ с идеальной картинкой абсолютного принятия и понимания, который всё это время жил где-то очень глубоко в Игоре, несмотря на его извечную практику не подпускать никого близко. Но идеальной картинки на самом деле нет. Игорь склонен быть реалистом. Нет значит нет. Ему и не нужно, просто… где-то внутри всё равно оставалась надежда на что-то, вдруг всё-таки… Игорь стискивает зубы. Нет. Ничего нет и не будет. Холод бьёт под дых с новой силой, и Игорь тратит ещё несколько минут на новое осознание, с которым всё становится ещё сложнее. Я чувствую себя одиноко, но это моя проблема.***
Игорь покупает пачку успокоительного и съедает несколько таблеток уже по пути домой, запивая их дешёвой газировкой и рассчитывая, что всё напряжение как рукой снимет. Как выяснилось, так быстро это не работает. А может, не работает вообще. Дома он первым делом где отклеивает, где открепляет, а где и вовсе срывает материалы по поимке Чумного доктора, потому что действуют на нервы — это нужно было сделать давно. Фотография Разумовского жжёт ладонь, и Игорь думает, что от неё нужно избавиться в первую очередь, причём, особенно зверским способом, но так просто взять и выбросить её или даже сложить в папку ко всем остальным бумажкам по делу не получается. Игорь садится на диван, всё ещё продолжая её разглядывать. Что хоть в этой фотокарточке такого? Что в Разумовском такого? Ну подумаешь, чёртов миротворец, которому при всей наружной хрупкости жизни не жалко ради идеалов… Подумаешь, филантроп, который отстраивает детские дома и постоянно навещает сирот. Подумаешь, гений и разработчик соцсети, провозгласившей свободу слова и информации. Подумаешь… Вот Игорь, чёрт подери, и думает, постоянно думает, и это бесит. Что он вообще такой хороший? Даже не к чему прикопаться, натурально не в чем упрекнуть. Игорь, вон, хотя бы людям морды бьёт и срывается на всех подряд, а Разумовский что? Пьёт слишком много газировки и ест химозные чипсы? Смешно. Игорь вздыхает, проводит по голове сфотографированного Разумовского большим пальцем, и этот жест опять вгоняет его в ступор. У настоящего Раз… Серёжи, наверное, волосы очень мягкие. Они даже выглядят мягко. Игорь бы, наверное, потрогал, будь у него такая возможность. Поймав себя на этой мысли, Игорь резко откладывает снимок куда подальше. Какой абсурд. Нет, он не мог так подумать. Тревожный комок продолжает буравить внутренности и прижимает ниже, к самому полу. Ночью Игорю начинает казаться, что в нём разверзается чёрная дыра. И пустота внутри вот-вот поглотит не только его самого, но и всю галактику. Мысли скачут, и считать овец, козлов и судимости преступников-рецидивистов становится совершенно бесполезно: ничего не выходит, повторять числа и вспоминать, где он остановился, только сильнее злит, но вовсе не навевает дрёму. Игорь всего лишь хочет заснуть и забыть это идиотское ощущение, но он совершенно бессилен, несмотря на всю браваду, и это доводит его до искреннего ужаса. В борьбе с собственным рассудком не придумаешь хитрой западни, не просчитаешь ходы наперёд, даже не столкнёшься лицом к лицу, чтобы драться. Он ни на что не способен. Вот так просто оказалось его сломать. Он жалок. Игорь вскакивает с дивана, волочится по ледяному полу, чувствуя, как холод пробирает до костей, и со всей злостью, что в нём накопилась, бьёт грушу до изнеможения, пока не чувствует боль в костяшках. Затем смотрит на них, понимая, что разбил, и бессильно рычит. Очень быстро рычание перетекает в надсадный, отчаянный стон, и Игорь бессильно валится на пол, зарывается пальцами в волосы, царапает голову, спрятав лицо в изгибе локтя, и ему так паршиво, так дико. У него съезжает крыша. Так нельзя. Помогите. Игорь замирает. Он не помнит, когда слово «помогите» в последний раз срывалось с его губ, потому что никогда не просит о помощи — просят его. И так, вообще-то, должно быть. Застывшая бетонная глыба в нутре резко сжимается, и Игорю кажется, что с новым полустоном-полускулежом из него выходит что-то отравленное. Становится чуть легче. При этом он словно физически ощущает, как много осталось внутри, и, если бы это можно было вырвать из себя, он бы уже давно засунул два пальца в рот и пошёл блевать, как когда нажрётся несвежей шавухи. Но всё не так просто. Игорь заставляет себя встать, вернувшись в реальность, и бредёт к дивану. Он засыпает через несколько минут, совершенно не помня как.***
Не стыдно хотеть с кем-то близости. И любить кого-то не стыдно. Да и бояться одиночества в целом. А ещё не стыдно это признавать, никто из нас тебя за это не осудит. Проблема Игоря в том, что ему стыдно. И стыдится он этих потребностей только сам для себя. Как будто совершенно все вокруг имеют на такое право, и для них это не стыдно, а Игорю, напротив, нельзя, у него права нет. И он понимает головой, что это абсурд, но всё равно не может себе позволить даже… думать в таком направлении. Невозможно признать, что ему одиноко, и не почувствовать от этого стыд и жгучую нелепость своего положения. Словно Игорь от этого воняет слабостью — от того, что он человек. Как будто это только ему, несокрушимому майору Грому, человеком быть нельзя. Но истина этих дурацких слов про львов становится очевидной. Чем дольше Игорь молчит, тем ему хуже, и сейчас, после стольких бессонных ночей, он уже не может до такой степени быть врагом себе, чтобы хотя бы не попытаться рассказать. И он решается. Спустя несколько дней раздумий и ночей отчаяния — решается. Звонит Юле, предлагает ей встретиться, а та охотно соглашается, приглашая его к себе тем же вечером. Если она скажет что-то не так, Игорь заткнётся и ничего объяснять больше не будет, да и вообще огрызнётся, что его на самом деле ничего не тревожит. Найдёт способ, как сделать вид, что ему наплевать. Даже если она не поверит — а она, блин, не поверит, потому что они с Дубиным словно научились залезать ему под кожу, распознавая, где Игорь врёт. Юля встречает его радостно, провожает за стол, наливает какого-то ароматного фруктового чая, ставит перед ним тарелку с симпатичными тарталетками и открывает печенье. Она щебечет что-то про новые расследования и ролики, пока Игорь сидит, подавленный, и прислушивается к нервяку, который начинает рвать его грудь фантомными зубами. Позорище какое. Он, конечно, знает, что язык у него из жопы, но не до такой же степени. Потом она садится напротив, подпирая щёку рукой, и с любопытством, но не без тревоги разглядывает Игоря. — Что-то случилось? — участливо спрашивает она. — Не знаю. Юля щурится и смотрит пристальнее, и Игорь сдаётся: — Да. Наверное. Игорь знает, конечно, что и ей не наплевать, и Диме не наплевать, и каждый из них пытался это объяснить ему уже десятки раз, но он всё равно не умеет так сразу брать и раскрываться людям. У него элементарно нет такого навыка, и до последнего неясно, что будет, если он это сделает. — Что такое? Игорь опускает голову. — Помнишь, тогда, на крыше, вы с Димой начали говорить про меня… ну, ты помнишь. Про львов. Юля кивает. — Ты что-то надумал насчёт этого? Игорь знал, что это будет трудно, но представление о чём-то всегда в той или иной мере расходится с реальностью. Поэтому, как бы он ни готовил себя морально, всё равно стрессует. — Не совсем. Ну то есть не целенаправленно. У меня бессонница, Юль. Я вырубаюсь прямо на работе, потому что не могу нормально спать. Всё нутро тянет. Я не знаю, что это — тревожность, напряжение, паника, чёрт её разберёт. Мысли всякие лезут в голову постоянно. Игорь не говорит «я не справляюсь» или «мне страшно», потому что считает, что не может себе этого позволить. И вообще, он должен быть выше этого — и в глазах других людей, и в своих собственных. Юля хмурится, смотрит озадаченно и с тревогой. — О чём мысли? — Сначала абстрактные, потом о том, что заснуть не могу, потом… как пойдёт. Вспоминаю, вон, что Димка мне грозился психосоматикой, если я там чего-то не признаю… вроде, что мне одиноко. Конечно, вроде. Конечно, Игорь не хочет показывать, что помнит этот диалог дословно. — Он имел в виду не только то, что ты стесняешься признать, что тебе кто-то нужен. Он вообще говорил о том, что ты слишком многое в себе подавляешь. А всё это копится и не находит адекватного выхода. И в итоге получается так, как сейчас. — Возможно. Юля улыбается уголками губ. — То есть тебе всё-таки одиноко? — Не заставляй меня это говорить. Она усмехается, но без издёвки, и Игорь немного расслабляется. Она понимает. — А что, есть кто-то на примете? Игорь замечает, как её глаза загораются любопытным лукавым огоньком, и сидит в ступоре. Проблема в том, что, по всей видимости, есть. Но это именно что проблема, он не представляет, как это объяснять. — Без шансов, — просто говорит он. Юля с задумчивым видом жуёт печенье, не переставая его рассматривать, словно пристреливается, пытается понять, как к нему подступиться. — А ты хотя бы пробовал, чтобы так говорить? Игорь не сдерживает горькой усмешки. Пробовал ли он? Очень интересно, как она себе представляет это вообще… Просто не знает, что он, тупой Гром, запал на владельца самой популярной соцсети в стране и кумира миллионов. Да с таким же успехом он мог втрескаться в какого-то актёра, как девочка-подросток. Втрескаться? Игорь замирает, стеклянными глазами глядя перед собой. Он действительно… то есть на самом деле это признал? Юля щёлкает пальцами перед его лицом: — Игорь! У тебя всё нормально? — Порядок, — отстранённо отвечает он, ошарашенно глядя перед собой. — Я вижу. Так пробовал или нет? Как будто у него была возможность пробовать. Как будто он не простой полицейский не самого высокого звания с кучей загонов в башке, который сам-то жив на шавухе и жажде справедливости и еле сводит концы с концами. Игорь отводит взгляд. — Понятно. Игорь молчит. Как-то не очень он вписывается в диалог про свою собственную личную жизнь. Забавно. Юля не выдерживает первой: — А можно поинтересоваться, ты вообще знаешь правило: «Если хочешь — попроси»? Оно значит, что тебе надо хотя бы элементарно обозначить симпатию. Может быть, всё не так плохо. Игорь горько усмехается. Ну да, конечно. — Я не особо часто у кого-то что-то прошу, не замечала? — Тебе поэтому и приходится напоминать, что так можно, Игорь. Потому что, представляешь, так действительно можно. Игорь не находит ничего лучше, чем промолчать. Как-то не клеится обсуждение, что, в общем, только подтверждает Юлины замечания. — А не просишь ты, потому что боишься довериться, — выпаливает Юля, но тут же замолкает, опускает глаза, и, кажется, сразу жалеет, что это сказала. Не зря. Игоря сильно коробит. Она назвала его трусом? Думает, что он трусит? А ведь он знал, что всё так и будет. Решил обсуждать всю эту дичь — завонял слабостью. Игорь пятьсот раз жалеет о том, что всё это затеял, и чувствует, как внутри ворочается привычный холодок. Игорь ничего не боится. Он не должен ничего бояться. Это положено другим, не ему. — Я не боюсь, понятно? Это слишком большая роскошь. Они несколько минут сидят молча. Игорь пьёт чай, Юля просто ерошит волосы, глядя куда-то в стену задумчивым взглядом. Становится неуютно. Игорю хочется уйти от этого разговора, стереть обоим память, чтобы больше эта тема никому из них не ломала голову. Чтобы Юля забыла, что он ей рассказал о себе. Но Юля внезапно прерывает молчание: — Кто придумал этот образ крутого парня? Она смотрит прямо, спрашивает вкрадчиво, и Игорь на несколько секунд теряется. В смысле? — Не понял вопрос. Игорь, правда, не уверен, что хочет его понимать. — Кто тебе сказал, что ты должен быть именно таким? Что тебе нельзя чувствовать? Нельзя влюбляться? Проявлять заботу нельзя? Хотеть тепла? Доверять людям? Я не понимаю. Но это что-то очень болезненное, Игорь. Ты как будто думаешь, что эти желания делают тебя хуже. Или слабее, не знаю. А это не правда. И я не понимаю, кто тебе внушил, что это должно быть так. Игорю кажется, будто его ударили. Он хватает воздух, стараясь понять, что происходит, пока эти слова продолжают стучать в его голове, сверлить мозг, а цементированный ком внутри трясётся, как желе. — Юль, прекрати. Я так не думаю, просто майору Грому не до телячьих нежностей. Я вот такой, ладно? Ничего с этим не сделаешь. — Так может, стоит хоть ненадолго перестать думать о том, что должен хотеть майор Гром, и уделить внимание тому, чего хочет Игорь? Сердце — Игорь вдруг отчётливо понимает, что это сердце — болезненно сжимается. Чего он хочет? Зачем… это ворошить? Зачем это понимать? Он смотрит на Юлю, но ему кажется, что он её не видит. У него как будто выбили почву из-под ног, и он сидит где-то вне пространства и времени с перекати-полем в голове и с чем-то бушующим внутри. — Не ври мне, что это одно и то же, — тихо добавляет Юля. Она мягко дотрагивается до его руки, и Игорь сдаётся. Вся боль и внутренняя обида на самого себя, всё отчаяние и страх, накопившийся в нём за последние несколько недель, встают поперёк горла. Он закрывает глаза и тихо — как же это унизительно, и стрёмно, и горько — чуть ли не рыча, говорит: — Кажется, я влюблён в Разумовского. На несколько секунд мир замирает. Игорю кажется, что у него теперь только один путь — в окно. И сейчас он поднимется со стула, соберётся с мыслями и пойдёт туда. Он действительно намеревается подняться, когда Юля крепко хватает его за локоть, придерживая на месте. — Нет, ты никуда не пойдёшь. Я понимаю, почему ты хочешь убежать от этого разговора, но ты должен остаться. И… спасибо. Игорь вздыхает, смотрит на неё колко, позволяет себе кривую усмешку: — Странно, что не пробовал, да? Юля чуть подвисает, отпуская его руку, потому что, очевидно, она совсем не ожидала услышать что-то подобное и ей надо переварить эту информацию. Игорь отворачивается. Он пытается не думать о том, что только что ляпнул и чем это может обернуться. И как Юля теперь будет его воспринимать, даже если ничего не скажет вслух, ведь он только что признал такое… Игорь в шоке, и пока что до него не до конца доходит вся бесповоротность своего заявления, но через несколько часов он хлебнёт осознания сполна и, скорее всего, просто себя за это сожрёт. — Да, — вдруг тихо говорит Юля, и Игорь даже забывает, о чём он спросил. Смотрит с опаской и непониманием. — Да, странно, что не попробовал, — объясняет она, и Игорь непонимающе хмурится. — Почему? Юля вздыхает. Лицо у неё напряжённое, алые пряди небрежно спадают на лоб, и она машинально их поправляет, продолжая сосредоточенно рассматривать руки, в которых комкает салфетку. — Потому что, возможно, могло бы получиться. Для чего же ещё пробуют? — Ничего бы не могло… Игорь замолкает, не закончив мысли. Он безумно устал от этого диалога и определённо зря всё это затеял. Юля опять хватает его за руку, и её ладони на Игоревой руке с выступающими венами, с ссадинами и синяками кажутся такими маленькими и забавными. Но держат цепко. Как будто она готовится к тому, что он в любую секунду может сбежать. — Мне очень жалко, что я не могу залезть тебе в голову и внушить, что ничего из того, что ты сказал, не стыдно и не плохо. А совершенно нормально, понимаешь? Я не буду относиться к тебе хуже после таких слов, я же не дурочка, правда? Игорь грустно улыбается. Правда… От этих слов становится легче. — Расскажешь что-нибудь про… ну, про вас? Юля всем своим видом пытается его подбодрить, и это так непривычно. Наверное, Игорь мог бы счесть это унизительным, как будто она чувствует его слабость и владеет положением, а он — нет. Но он так почему-то не считает, потому что тронут. И Игорь опять сдаётся. Рассказывает про знакомство с Серёжей во время расследования дела Чумного доктора, про то, как Серёжа подходил к нему после нападения на казино, про то, как потом вызвонил его и подарил визитки… Умалчивает, правда, о своих постоянных размышлениях на этот счёт, про разглядывание чужой фотки, про волнение, которое он ощущал, но Юля как будто считывает всё между строк. — Он так хорошо к тебе относится. Может, всё-таки попробовать завязать коннект? Игорь фыркает. — И как ты себе это представляешь? У меня нет никаких логичных причин для этого. Или ты думаешь, что будет лучше, ничего не объясняя, вломиться к нему и сказать: «Я без понятия, какие ещё можно приплести поводы, чтоб встретиться, поэтому давай дружить»? Да на такое хватило бы мозгов разве что у Димы. Юля закатывает глаза: — Ой, вот не тебе точно на него наговаривать. Между прочим, он поступает гораздо адекватнее, потому что, представляешь, Игорь, обозначить свои намерения — это вполне нормальное, здоровое поведение, которое как раз не даёт ничего додумывать. А ты со своей игрой в гордость только этим и можешь заниматься и терзать себя. Игорь пристыжённо замолкает. На самом деле, пожалуй, он даже в чём-то искренне завидует простодушной прямолинейности Дубина, которая, если так подумать, лишает его стольких проблем — да хотя бы этого дурацкого цементированного кома в груди. — А ты расскажешь Диме, кстати? Или мне рассказать? Игорь элементарно не может представить себе ситуации, в которой он обсуждает это с Димой. Это попахивало таким абсурдом, что он непроизвольно усмехается. — Ты с ума сошла совсем? Может, мне ещё и с Прокопенко об этом поговорить? Или всему отделу через громкоговоритель объявить? — Понятно, значит, мне рассказать, — пожимает плечами Юля. Игорь округляет глаза и приподнимает брови. Нет, она это несерьёзно, не может она такое утверждать всерьёз. — Шутишь, да? Зачем это нужно? Так вообще не принято у пацанов. Мы не какие-то подружки. — Между прочим, он несколько раз звонил мне, спрашивал, не рассказывал ли ты хоть что-то из того, что с тобой происходит. Это потому что он волнуется, а ты кидаешься на него злой, как собака, и отшиваешь, когда он пытается расспросить. Поэтому если ты правда думаешь, что он как-то неправильно отреагирует на правду, то ты совсем дурак, а Дима себе выбрал неправильный образец для подражания. Похоже, Юля действительно злится, и хлёсткие слова понемногу спускают Игоря в реальность, которой он раньше не принимал. До Игоря не доходит, что они вдвоём там натурально обсуждали друг с другом, что с ним происходит, и делились какими-то переживаниями о его состоянии, потому что он… важен им? — Прости. Да, пожалуй, ты права. Только я не смогу с ним это обсуждать. Если вы считаете нужным, можете обсудить между собой, только… я не хочу, чтобы кто-то ещё знал. Юля усмехается, в её глазах опять появляются лукавые огоньки: — Господи, Игорь. Ты вообще видел, с какими я материалами работаю? Какие сенсации собираю? Уж поверь, я знаю много секретов, которые будут интересовать людей куда сильнее, чем твои нежные чувства. Последние, боюсь, интересуют только нас с Димой и, возможно, твоего Серёжу. А кстати, может, мне ему тоже за тебя позвонить, поболтать? Игорь ворчит и чуть толкает её в бок, но по-дружески, а не со зла. А с неё станется, ведь реально позвонит. Он сидит в непринуждённой позе, позволяет себе улыбаться и в целом понимает, что становится лучше, чем до этого, потому что… его не бросили? Поддержали? — Спасибо, — внезапно проговаривает он, и Юля смотрит чуть удивлённо, хотя прекрасно знает, за что он благодарит. — И тебе, — сразу отвечает она, а потом добавляет, видя его растерянное выражение лица, — за доверие.***
— Игорь! А ты знаешь, что у нас питомник отреставрировали? Кинологический, для служебных собак. Игорь поворачивается к Дубину, семенящему рядом, с удивлением на лице. Накрапывает мелкий дождь, и холод кусает за щиколотки, шею и щёки, заставляя Игоря ёжиться. Погодка потрясающая. Даже старый шарф не помогает. — У них же всё время не было денег, чтоб сделать нормальные вольеры? Овчарки грязь месили, мокрые постоянно. Надо же. Я даже не надеялся уже. — Говорят, им пожертвовали деньги на реставрацию и улучшение условий содержания животных. Вроде, анонимно. Игорь хмыкает. Зелёные какие-то постарались, что ли. Нечасто кто-то спонсирует деньгами государственное учреждение, даже такого толка: думают, что государство оплатит всё самостоятельно. А оно что-то не спешило. Надо будет в ближайшее время туда наведаться. Игорь бывал в питомнике по долгу службы несколько раз — да и собаки ему нравились куда больше многих людей. Жалко было, что их приходилось держать в таких условиях. — Говорят, там сейчас всё совсем по-другому и вообще красота. Дима как-то многозначительно улыбается, наверное, своим мыслям, и Игорь, погружённый в детали нового расследования, быстро забывает обо всём остальном.***
Дубин оказался молодцом. Он не лез к Игорю с неудобными расспросами ни разу, хотя, очевидно, был в курсе всего — Юля ему рассказала и не забыла лично сообщить об этом Игорю. Никаких ухмылочек, никаких низких шуточек, вообще ни единого намёка на то, что он как-то осуждает Игоря или что полученное знание его потешает. Как будто сразу смекнул, чего делать не надо, и… вот так просто — не делал. В какой-то момент Игорю даже становится стыдно, что он мог так сомневаться в друзьях, ожидая от них подставы, унижений и просто боясь, что они не поймут и отвернутся. Но как-то так вышло, что они, судя по всему, всё понимали и принимали полнее и охотнее, чем сам Игорь. Парадокс. Игорь бы за них горы свернул и кому угодно пасть порвал, потому что это-то он может, это ему гораздо проще, чем говорить словами через рот, а они… золотые, самые лучшие. Ощущение того, что Игорь понят, оттащило его от края, с которого он мог сорваться, но всё-таки не дало вздохнуть полной грудью до конца, не спасло от холода по утрам и не сняло печаль, поселившуюся в нём пару месяцев назад. Зато избавило от отчаяния и аморальности себя самого. Он спит чутко, засыпает с трудом и время от времени возвращается к таблеткам, потому что бессонница — идиотский каламбур — не дремлет. Игорь достаёт из кармана кожанки свою визитку, сверлит её глазами, проводит пальцами по аккуратным буквам. Что же, получается, он сам дизайн разработал? Игорь сглатывает, вздыхает, опускает карточку обратно в карман и пробует выгнать образ из головы, хотя, конечно, это едва ли успешная попытка. Разумовский пропал с радаров совсем. Так и должно быть, конечно, тем более что Игорь продолжал стоять на месте — он был не в состоянии пойти вперёд, что бы Юля там не говорила. Но его отсутствие даже в форме слухов, мимолётных пересечений и встреч поселяло в сердце тянущую тоску, и Игорю приходилось мириться с очередным неприятным ощущением, осознавать его и пытаться принять в себе, хотя это давалось с трудом, потому что… майор Гром никуда не исчезал, он всегда будет являться его существом. Всегда будет запрещать эту глупую ерунду, хаотичные эмоции, делающие вялым, мягким и слишком восприимчивым. Запрещать эмоции, которые даже выражать-то толком не умеешь… Сейчас у Игоря выходной, он валяется на диване и смотрит на дождливый осенний Питер, раскинувшийся за его огромным, продуваемым всеми сквозняками мира окном. Планов никаких нет, а в холодильнике опять шаром покати, и всё это настраивает на меланхоличный лад. Но уж по крайней мере можно выспаться, если, конечно, вообще получится заснуть. Игорь лежит, ощущает привычный тревожный клубок, пульсирующий сейчас где-то под сердцем, периодически нервно ворочается, стараясь улечься так, чтобы побороть дискомфорт настолько, насколько это можно. Он даже решает почитать что-то из классики, чтобы переключиться, забирает с полки первую попавшуюся книжку, заворачивается в обветшалый плед и погружается в чтение. Где-то спустя час допотопная «Нокиа» подаёт признаки жизни, и Игорь негромко ругается, пока ищёт телефон по квартире, но, заметив, что звонок от Юли, охотно берёт трубку. — Знаешь, что я тут совершенно случайно узнала? — вместо приветствия выпаливает Юля, и почему-то её воодушевлённые интонации Игоря тревожат. — Что? Игорь садится на диван, смотрит перед собой насторожённо, но даже не успевает ничего отрефлексировать — Юля всё рассказывает быстрее. — Знаешь, кто отстроил собачий питомник? Да-да, тот самый, полицейский. Ваш. — Ну… — Игорь сглатывает, и почему-то, как только она задаёт этот вопрос, он уже знает, каким будет ответ, хотя никогда бы до этого сам не догадался. Игорь замирает ошеломлённо. То есть это… — Разумовский! Она смеётся и звучит необъяснимо довольно, а Игорю только и остаётся, что тупо пялить в стену. — Ну… он молодец, что я могу сказать. Это нужно было сделать давно, только никто не мог выделить из бюджета деньги, а собаки страдали. Юля на том конце провода, кажется, возмущена такой реакцией до глубины души: — Игорь, вот ты стебёшься или издеваешься? Ты разве не понимаешь, зачем он это сделал? — Нет, — искренне признаётся Игорь. Юля смеётся. Игорь впадает в глубокий ступор, как тогда, в участке, когда Разумовский решил позвонить ему и назначить встречу. Как будто что-то происходит, но Игорь совершенно не в состоянии понять, что и как это вообще можно объяснить с рациональной точки зрения. — Ты наверняка сейчас пытаешься придумать какие-то альтернативные варианты, но мне кажется, всё очевидно, Игорь. Он это сделал, чтоб твоё внимание на себя обратить. Только ты как всегда… до тебя не дошло даже. Игорь трёт свободной рукой лицо. Это всё какая-то игра воображения. — Он это делал не для меня, а для собак. Ну ерунда, а не теория, Юль. Юля раздражённо вздыхает: — Знаешь что, Игорь, я не представляю, какой подкат в вашей извращённой обоюдным желанием тупить и ждать, когда всё само разрешится, ситуации может быть более очевидным. Хотя, мне кажется, когда — и обрати внимание, я специально говорю «когда», а не «если» — он тебе лепестками роз устелет дорогу от дома и до участка, ты даже так ничего не поймёшь. Игорь потрясённо молчит. Ну не может же этого быть, невероятно, чтобы Серёжа для него такое сделал, это же значит… — Я так понимаю, там шестерёнки в голове закрутились, — усмехается Юля. — Всё, я ухожу заниматься делами, а если я узнаю, что ты не попытаешься ничего сделать, буду разочарована! Она демонстративно бросает трубку, а Игорь откладывает телефон и продолжает залипать перед собой. Карандашный лев смотрит на него, пришпиленный к стене напротив. Поучительное вышло напоминание, фигли, Димка умеет в образность. Игорь пробует доказать себе, что, на самом деле, это всего лишь совпадение, которое с ним связано в самую последнюю очередь, но всё его существо как будто против этой рационализации, оно, чёрт подери, хочет, чтобы это была правда, чтобы собачий питомник действительно был жестом для него. И не потому, что Игорь любит какие-то широкие жесты — они ему как шли, так и ехали — а потому что это означает, что Серёжа тоже может хотеть с ним… ну, по крайней мере, ещё хоть раз поговорить или встретиться. Дыхание учащается. Всё внутри дёргает. Игорь должен что-то сделать, он больше не может и не хочет стоять на одном месте.***
Когда Игорь подходит к башне Vmeste, — мокрый из-за дождя, потрёпанный из-за работы и постоянного недосыпа, смурной из-за нервов — вломиться к Разумовскому без предварительного звонка уже не кажется ему такой уж хорошей идеей. Вдвойне обидно, что пройти незамеченным и собраться с мыслями точно не получится: факт его присутствия будет установлен уже при попытке попасть в башню, а значит, Серёжа тоже себе что-то надумает заранее, пусть и не сильно заранее. Тревога концентрируется в Игоре и продолжает проточной водой промывать ему внутренности. Когда тело настолько в разладе с головой, принимать решения становится ещё труднее. Но Игорю приходится. Он терпеливо ждёт, когда охрана передаст владельцу башни сигнал о нежданном посетителе, а потом беспрепятственно проходит внутрь: его запускают достаточно быстро. Игорь, конечно, не думает, что его ждали, но, вероятно, какой-то расчёт на его визит всё-таки был? Игорь не привык обольщаться. Да и представлять что-то такое пока слишком смело и волнительно, как и в целом думать в положительном ключе о разрешении всей этой… ситуации. Чем выше поднимается лифт, тем сложнее выровнять дыхание и рассуждать спокойно. Нервная система Игоря определённо не готова к таким потрясениям, он привык, что ему на всё наплевать, кроме, конечно, жажды справедливости. А теперь всё навалилось сразу — бессонница, тревога, попытки в доверие, друзья, Серёжа… Эмоциональный диапазон Игоря культурно офигевает от таких нагрузок. Особенно если учесть, что Игорь годами сжимал этот диапазон до самого скромного, жизненно необходимого минимума. Но подъём не может длиться вечно. В какой-то момент двери лифта всё-таки открываются, и Игорь, судорожно вздохнув, решительно идёт к офису Разумовского, потому что он может и ничего не боится. Это же Игорь Гром, а не какое-то трусло. Серёжа встречает его уже на ногах. Он, как и обычно, выглядит нервозным, мнётся, хотя в то же время улыбается, стоит Игорю только войти в помещение. Игорь бы, честно говоря, тоже помялся и понервничал, но пока что мозг активно обрабатывает всё происходящее и заставляет думать-думать-думать, а значит, мяться и нервничать уже некогда. Он даже не говорит ничего толком, оставляя Серёже право на фирменное, чуть надрывное «И…Игорь» в начале разговора, которое и звучит протяжным воем сирены в голове у Игоря уже через несколько секунд, пока он сам жмёт Разумовскому руку. — Собачий приют, — сходу начинает Игорь, как будто у него действительно был какой-то план для этого диалога. — Твоя работа? Серёжа отпускает его руку — пальцы подрагивают, притом, не только у него одного — и, смущённо отведя взгляд, коротко сообщает: — Моя. Игорь сканирует его, кажется, от огненно-рыжей макушки и до самых кожаных тапок (надо же, каких фильдеперсовых). Ну и что вообще можно на это ответить? В смысле… на вот эти беспокойные глаза, бледное, но мастерски очерченное лицо, на ключицы, чуть выступающие из-под белоснежной футболки. Никаких слов нет. Игорь смотрит на Серёжу голодающей собакой. Возможно, эти взгляды не остаются незамеченными, но Игорь как будто больше не может их подавить. Собаки. — Во-первых, спасибо. Это правда очень нужно было, — искренне говорит Игорь. Серёжа улыбается довольно и ярко — так, словно это действительно была цель всей реставрации, и Игорь практически теряется в потоке ощущений, вызванных этим предположением. — А во-вторых, зачем? Игорь мысленно проклинает профдеформацию, выработанную сотнями проведённых допросов. Игорь не знает, чего следует ожидать в качестве ответа. Да и, скорее всего, каким бы ни был ответ, он не поймёт, как нужно адекватно отреагировать, и что хочет от ответа, он тоже не знает, хотя, чего греха таить, догадывается. — Нужна была чёткая цель, чтобы помочь животным? — интересуется Серёжа, тем самым из двух возможных вариантов ответа выбрав третий. Это он хорошо придумал — вообще не помогать Игорю, у которого и так в голове вместо мыслительного процесса выла стая овчарок, притом, тех самых, что Серёжа приютил. Ублюдство какое-то. Игорь сам сейчас завоет. — Животных в целом — не нужна. Но служебные собаки при питомнике МВД — какая-то уж очень интересная выборка, не находишь? Серёжа отходит к панорамному окну. Игорь направляется следом и на несколько секунд и сам выпадает из разговора, затаив дыхание и глядя на туманный Питер, раскинувшийся прямо под ними. — Ты хочешь сказать, что здесь, у тебя под ногами, не было места, сильнее нуждающегося в благотворительности, чем полицейский питомник? — тихо спрашивает Игорь. Дождь идёт стеной, серый и шумный, как помехи на телевизоре. — Мы как будто играем в шахматы, да? Игоря всего переворачивает, когда он это слышит, потому что Серёжа словно ломает четвёртую стену, и становится совершенно по-другому, ведь Игорю ясно: они оба всё отчётливо понимают. Мироощущение Игоря летит куда-то вниз, прямо с этой многоэтажки. Всё вместе щемит, тянет, дрожит, и уже ничерта не разобрать. — Кто выигрывает? — сглотнув, уточняет Игорь. Серёжа смотрит на него нервно-задумчиво из-под чёлки и вздыхает: — Зависит от того, кто и как видит выигрыш. Игорь слышит это, уже беззастенчиво пялясь на Серёжу, стоящего, вроде, совсем близко, и наконец понимает, что происходит: он чувствует. Во всей возможной полноте. Он сейчас испытывает столько всего, что остаётся только поразиться тому, что он до сих пор жив, не взорвался от того, насколько переполнен. Ком распадается на сотни маленьких волокон, бетонных осколков, гуляющих по всему Игорю так хаотично, что ему вообще не ясно, как он умудряется так твёрдо стоять на ногах. Часть этих эмоций застревает в горле, и Игорю кажется, что он даже не способен ничего толком сказать — просто невнятно булькать и хрипеть, потому что львы не умеют мурлыкать, но, боги, как же этого иногда недостаёт. Игорь упрямится, не хочет сдаваться и пробует, следуя Диминому совету, найти другой способ, чтобы наконец-то выместить все подавленные чувства. — Хорошо, давай тогда так. Я пришёл, потому что, мне показалось, я понял, что всё это может значить. А как выглядит выигрыш… я, короче… Игорь вообще не умеет в красивые слова, совсем, но, если мурлыкнуть не получается, можно хотя бы прохрипеть: —… сейчас на него смотрю. Игорь видит, как грудь Серёжи ходит ходуном от частого дыхания, и понимает, что, по всей видимости, они оба натерпелись. — Тогда всё-таки по-разному видим, — тихо отвечает Серёжа, но, если судить по лихорадочно блестящим, но радостным глазам, кажется, с ним всё в порядке, и это хорошо. — Потому что я, вот, рассматриваю свой. Игорь не особенно отдаёт себе отчёт в том, что происходит дальше, и вообще не помнит, когда успевает прижать Серёжу к себе — шутка ли, всё как в тумане, притом, ещё гуще того, что на улице. Ему не верится, что черта пройдена, судя по всему, благополучно для обоих, как будто так и должно было быть, и совсем непонятно, почему раньше они не могли этого сделать — ведь идти оставалось совсем чуть-чуть. Игорь не знает, как соотносятся его идеальные представления о несокрушимом майоре Громе и то, что сейчас он почти кричать готов от восторга, когда Серёжа утыкается ему в шею, но это не так важно, чтобы отвлекаться от того, насколько ему хорошо. — А я думал, что всё это делаю в пустоту, — признаётся Серёжа хрипло, и Игорь замирает. — Хотя, конечно, сам виноват: я не осмелился ничего сказать прямо. В горле у Игоря застревает неуместный нервный смешок, но почему-то, как только Серёжа проводит одной рукой по Игореву боку, чуть сжимая ткань рубашки там, где находятся рёбра, смеяться уже не хочется. Игорь делает судорожный вдох. — Я вообще ни на что не осмелился. — Ты мне жизнь спас, рискуя своей, — озадаченно напоминает Серёжа, и Игоря немного ведёт от всего происходящего. — Нет, это другое. Мне это проще, и нужно меньше смелости, чем... — Игорь зарывается лицом в волосы на макушке Серёжи, потому что, чёрт подери, всё-таки дорвался. — Чем для этого. Игорь чувствует, как Серёжа улыбается. — Никого смелее и сильнее не знаю. Подлец, как будто знает, как Игорю важно это услышать, чтоб наконец-то перестать себя казнить. Напряжение, кажется, полностью уходит, и Игорь словно резко расслабляется — каждой мышцей. Становится так невыразимо легко дышать и вообще... быть. Они продолжают друг друга обнимать, и всё, что было у Игоря в голове, путается, сознание искрит, и по-настоящему отчётливо он понимает только две вещи: волосы у Серёжи действительно очень мягкие, даже мягче, чем он себе представлял. А ещё ему наконец-то тепло.
Примечания:
Берегите своих друзей и позвольте им себе помочь, даже если изначально это кажется вам бесполезной затеей.
