яблоня

известия о смерти одной из студенток долетают до чонгука чуть ли не бизнес-классом, когда он обнаруживает в университетском саду труп оной, чинно усаженной в пышном и некогда светлом платье под старой яблоней, вечно одинокой среди возвышающихся вокруг нее стволов и цветущей пышнее всех в этом году. раскидистые ветви, подсвеченные солнечными лучами, пробивающимися сквозь остатки туч, иссякших от ночного ливня; усеянные сочно-зелеными листьями и многочисленными цветками, они остаются причудливым узором теней на близлежащих поверхностях. темные, все еще блестящие — влажные — волосы убитой аккуратно причесаны и подвязаны лентой, на лице — безмятежное выражение, такое, что можно было бы подумать, что усадили куклу, если бы не проступающие на посеревшей коже трупные пятна. чонгук оседает на колени в траву, примораживаясь к месту и не решаясь подойти ближе, неотрывно смотрит на лицо жертвы и медленно, преодолевая внутреннее напряжение и что-то необъятное и заливающее цементом все его нутро, пытается нащупать мобильный телефон. спустя несколько гудков, показавшихся вечностью, в трубку прилетает сипло-сонное: — какого хера, мелкий? мне к третьей паре только. чонгук прочищает горло, скованное и непослушное, не веря в то, что собирается сказать. не веря в то, что происходит. — я, кажется, труп нашел, — голос потусторонний и совсем безжизненный. чонгук все таращится на фигурку под деревом, в то время как на линии слышно копошение и скрип кровати, а еще это емкое и недовольное: — че? — я, — чонгук запинается — не может взять себя в руки. голос срывается на петуха, — у нас в универе труп, хен. — хочешь сказать, что опять какие-то долбоебы играли в анатомичке и за собой игрушки не прибрали? — скептически хмыкает в трубку юнги и продолжает: — и тебя с первым апреля, гук-а. — хен, — чонгук шепчет, растворяясь в шелесте листьев, потревоженных игривым и сладким весенним ветерком. в его интонации проскакивает что-то такое, что заставляет юнги посерьезнеть и сразу же с недоверием произнести: — да ладно тебе. только не говори, что ты сейчас не пошутил. чонгук молчит, отводит взгляд куда-то в сторону, но детали все равно отпечатались на подкорке так, что топором не вырубишь. кровь бурыми акварельными пятнами-разводами подсохла на многослойном платье. аккуратные маленькие ладони сложены вместе. краем уха слышит тэхенов крик из-за угла: «чонгук, ты под землю провалился, что ли? потом все свои деревья перепроверишь!» — звони в полицию, чонгук, — напряженно и медленно скандирует юнги. чон пытается сосредоточиться на его голосе, держась за шепелявые согласные, как за спасительную соломинку. более взволнованным звучит: — чонгук, слышишь? звони в полицию и дождись меня. я скоро буду. юнги кладет трубку — телефон выпадает из окоченевших рук. в полицию позвонить чонгук не успевает: откровенно заебавшийся ждать тэхен заворачивает со своей девушкой в сад раньше. оба застывают на месте с приоткрытыми ртами, когда обнаруживают чонгука, да еще и в неоднозначной компании. воцарившуюся тишину нарушает первой сыльги: — такое платье испоганили. тэхен открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же захлопывает его и неодобрительно качает головой. — что? — возмущенно тянет она. — я знаешь сколько таких клиентов видела? на одногруппников наших глянь. — она и есть наша одногруппница, — ким осуждающе рокочет, пристально глядя на сыльги и подходя к сидящему на земле парню и поднимая его на ноги, встряхивает. сыльги выразительно нахмуривается и разглядывает лицо убитой. ни тени узнавания в ее выражении. тэхен пораженно хмыкает и сразу же ловко выуживает телефон из кармана брюк, во время гудков бросая неутешительное для самого себя: — и почему я люблю такую бессердечную суку? сыльги не успевает ответить — все звуки тонут в усиливающемся испуганном крике новоприбывших. бездумно бормочет себе под нос: — говорила же в деканате, что глупо ставить день открытых дверей на первое апреля.

***

день открытых дверей оказался таковым не только для абитуриентов. следственно-оперативная группа пчелиным роем вилась вокруг места преступления, выпроваживая всех любопытных, что не могут удержать свои носы в узде и только поганят и так едва оставшиеся от ливня улики. чонгук ничего не осознает перед собой ни тогда, когда его допрашивают, ни тогда, когда перед ним маячит бледным полотном лицо юнги с черными провалами глаз и красным мазком искусанных губ после. он на автомате рассказывает историю от начала и до конца, не вкладывая туда никаких эмоций и впечатлений, а затем отвечает на уточняющие вопросы так, будто скупая стенографистка взяла бразды правления над его телом, предусмотрительно стерев впечатления и пережитый ужас утра и добавив канистру тормозной жидкости, и из него доносилось только бездумно-поверхностные: ч о н ч о н г у к (отрешенно): подозрительный? вроде никого не видел. ч о н ч о н г у к (с непониманием чешет затылок): что делал в момент убийства? а когда оно случилось? ч о н ч о н г у к: в районе двух часов ночи? ну… (смущается) с другом был. ч о н ч о н г у к: как это чем занимались?.. в шахматы играли. ч о н ч о н г у к: подтвердить может, он тут учится, я ему утром звонил. ч о н ч о н г у к: я не знал, что делать, поэтому позвонил ему первым. следователь весело хмыкает, впрочем, веселым не выглядя. диктует своему напарнику, сверяясь с полученной информацией: — итак, чон чонгук, пол мужской, год рождения тысяча девятьсот девяносто седьмой, на данный момент двадцать два года, студент третьего курса сеульского медицинского университета, с подозреваемой знаком не был, но является однокурсником, на момент убийства, предположительно с часу тридцати ночи до двух двадцати, находился в доме своего друга мин юнги, студента пятого курса, играя в шахматы, — бровь следователя вздергивается. — утром, направляясь в университет оттуда же, обнаружил первым из своей компании в саду, как выяснилось из рассказов студентов, опрошенных ранее, студентку третьего курса, нам гаен, когда пошел проверить состояние заболевших деревьев, о которых справляется ежедневно. далее на место происшествия прибыли чхве сыльги и ким тэхен, сообщивший об убийстве. я правильно все записал? — с легкой насмешкой обращается он к чонгуку. — да, следователь… — чонгук щурится, вчитываясь в фамилию на его удостоверении, — ким. тот тяжко и как-то беспомощно вздыхает, мельком кидая взгляд на наручные часы — работы еще непочатый край. — зови следующего, чон чонгук. если вдруг вспомнишь что-то еще, обязательно сообщи. чонгук закрывает дверь кабинета ректора и обессилено рушится на стул рядом с девушкой, нервно постукивающей ногой, когда на допрос уходит еще один парень перед ней. дыхание участилось само по себе — от гипервентиляции закружилась голова, где ничего не было, кроме каши из преувеличенно-карикатурных картинок с кровью, развороченными внутренностями повсюду и жутким взглядом карих глаз, близко посаженных на аккуратном девичьем лице, которое вызывающе и однобоко улыбалось, обнажая ровный ряд зубов. платье — чонгук почему-то видел его белоснежным — контрастировало с оливковым цветом кожи. чонгук отрывает глаза и перед ним появляется юнги, но видит он его размыто. то ли из-за ужасного зрения, то ли из-за подавленного состояния. мин ласково и приятно перебирает волосы на его затылке. чонгук вздрагивает от мурашек, пробежавшихся от позвоночника к кромке волос на шее. — как ты? парень смотрит сквозь юнги, разрываясь от непонятных чувств. потяжелевшие руки балластом свисают вдоль тела. — спроси чего полегче. лицо напротив растягивает какая-то ломаная улыбка. юнги ничего в последствии не спрашивает, лишь усаживается рядом и кладет голову чонгука к себе на плечо. чон болезненно морщится — в мозгу все еще мелькают будоражащие кадры увиденного. — губы не сожри только, — хрипит парень, крепче вжимаясь в юнги и обнимая до хруста костей, когда тот слышно клацает зубами, отрывая кожицу от засохших ранок на губах. — и если что, мы с тобой друзья и ночью играли в шахматы. грудной смех юнги эхом распугивает успокоившихся бабочек внутри чонгука. — ага, виртуозно ты мне вчера маты ставил. чонгук устало улыбается и подается навстречу крепким рукам. — боишься? — спрашивает юнги спустя пару минут. вокруг — мертвецкая тишина, изредка прерываемая скрипом дверной ручки и негромкими шепотками. — за тебя только если, — чонгук прикасается к открытому участку чужих ключиц сухими губами. юнги хмыкает и несильно оттягивает волосы на затылке — чон непроизвольно удовлетворенно мычит, а затем на его щеках алым бархатом расходится смущение от собственной громкости. в груди что-то настойчиво колется, и очень сильно хочется утащить парня в какой-нибудь уединенный темный угол. на месте усидеть трудно из-за внезапно вспыхнувшего желания, но чонгук, словно наказывая себя за что-то, смиренно оставался на месте и пытался отгородиться от назойливых мыслей. — я не дам тебя в обиду, мелкий, чего бы мне это не стоило, — говорит юнги так тихо, но так трепетно — в чонгуке все переворачивается вверх дном. он устало улыбается вновь и так жалеет, что на их с юнги запястьях нет такой нужной метки. чисто для формальности. чисто ради того, чтобы у чонгука сердце не сжималось каждый раз, когда он тайком думал, что юнги его когда-нибудь разлюбит. — защитишь от всего? даже от микроволновок? — наивно интересуется чон, невинно блестя огромными глазами и тяжело опуская руку на бедро юнги — тот вздрагивает, но в лице не меняется. — и даже от микроволновок, — накрывает чонгукову ладонь своей поверх. тепло разливается в груди и совсем не хочется отпускать юнги на допрос, когда подходит его очередь. от долгого почти лежания на парне у чонгука затекает тело.

***

случай с нам гаен подрывает репутацию заведения, подрывает спокойствие студентов и их родителей, подрывает привычное течение учебной жизни — и это отражается на всех — ходят как минимум парой, шумные разговоры становятся просто разговорами, а траур незримо повисает над всеми, сильнее всего отпечатываясь на тех, кому нам гаен была дорога. — спорим, дольше двух недель это лицемерие не продержится? — негромко интересуется сыльги в кафетерии после нескольких практик подряд. чонгук неопределенно передергивает плечами, не желая превращать их столик в букмекерскую контору. тэхена с ними не было — он решил прогулять стоящую после практик теорию и поехал домой отсыпаться, устав от трудоемких лабораторных опытов. — попытки обелить себя и свое наплевательское отношение чужим наплевательским, но прикрытым сочувствием, как тушить горящую избу керосином, — вяло бубнит чонгук, проталкивая в себя овощной салат. — ой, — чхве преувеличенно заинтересованно ковыряется в рисе уже с десяток минут, — у нас тут, кажется, душно. я, пожалуй, пойду, а то вдруг занудство заразно. с грохотом отодвигает стул, скидывает недоеденную порцию в корзину для отходов и уходит, предварительно игриво обстреляв чонгука из пальцев-пистолетиков. чонгук медленно пережевывает свою порцию и так же медленно запивает ее молоком. он не осуждает сыльги и ее неизменное мрачное веселье. в какой-то степени ему была близка ее позиция. думал, правда, и о том, что говорила бы девушка совсем по-другому, если бы это случилось с тэхеном, к примеру. или он сам, если бы жертвой стал юнги. а так — нам гаен для него лишь еще одна смерть, которая произошла очень близко от тела, но совсем далеко от сердца. настолько, что даже строить из себя скорбящих не имело смысла. только в отличие от сыльги, чонгук держал свои мысли при себе. в конечном итоге девушка оказывается права, и траур заканчивается спустя полторы недели. университет вновь посещает спокойствие, репутация отстирывается с отбеливателем, и студенты напрочь забывают про случившееся. горе непосильной ношей остается лишь на близких жертвы.

***

чонгук возвращается домой после короткого учебного дня, и первым делом стягивает мокрый дождевик — на улице ливень такой, что впору акваланг надеть. телефон беспокойно жужжит в кармане. парень вытирает влажные руки о штаны, смахивает входящий вызов, доставая телефон. прикладывает трубку к уху. — чонгук, сейчас же включи телевизор, — доносится мрачный голос юнги. он незамедлительно скидывает сырые кроссовки в угол к остальной обуви и нашаривает на диване пульт, когда заходит в комнату. — …двадцативосьмилетняя пак дживон, пациентка нейрохирургического отдела сеульской больницы номер n была найдена мертвой менее, чем несколько часов назад поблизости от реки хан. судмедэксперты сообщают, что убийство произошло около одинадцати часов назад. есть основания утверждать, что она и убитая ранее нам гаен — дело рук одного и того же человека. об этом свидетельствует общий признак — кусок вырезанной кожи на запястье, где должна быть метка судьбы, но по показаниям свидетелей — соулмейтов у девушек не было. косвенная причина связи — в больнице, где находилась пак дживон, проходят практику студенты медицинского университета, в котором была убита нам гаен… чонгука сковывает страх, он громко дышит в трубку и в ужасе выпаливает: — хен, у нас же тоже нет метки… на том конце замогильное молчание. — знаю, — низко говорит мин, — этот факт не приносит мне радости. — не приносит радости? — чонгук шумно втягивает в себя воздух. — ты же совсем недавно был в этой больнице, хен. господи, ты мог пострадать! боже мой, хен, — причитает он, — хен, я теперь тебя никуда не отпущу одного! ты дома? — чонгук захлебывается от волнения. — успокойся, гук-а, все хорошо. я дома. я в порядке. — ты закрылся? — шепчет чон. — да, милый. скажешь подпереть дверь диваном — подопру. хочешь, поговорим по видеосвязи, чтобы ты убедился, что я цел? — я бы вживую тебя увидел, — чонгук тянет негромко, обреченно прикрывая глаза. юнги коротко мычит в трубку, видимо над чем-то раздумывая, и кокетливо хмыкает: — мне все-таки открыть дверь? — только мне. даже доставщику курочки не открывай! юнги тихо смеется в трубку — на душе становится чуть спокойнее. — тогда я разогреваю пирог, раз даже доставщику курочки нельзя. будь осторожен по дороге, чонгук-и. дождь все еще льет как из ведра, заливая окна блюром, делая окружающий мир еще более мутным, чем видит его чонгук без очков. парень переодевается в сухую одежду и, закинув в небольшой рюкзак только самое необходимое, покидает вмиг помрачневшую однокомнатную квартиру, напоследок щелкнув дверным замком два раза. будет ли удивительным то, что про пирог он даже и не вспоминает, когда юнги прижимает его к стенке, целуя с таким голодом, будто они годами не виделись?

***

город сотрясает череда жестоких убийств, подтвердившая предположение об орудующем в городе серийном убийце. после того, как в сми попала более подробная информация о делах, все те, кто до сих пор не имел соулмейтской метки, всячески стали маскировать это. за пару месяцев на счету убийцы оказалось шесть жертв — две девушки и четверо парней, возраст которых колебался от девятнадцати до двадцати восьми. самым молодым оказался ли гынхван — паренек, работающий в доставке еды, за которым не числилось никаких нарушений или проступков, который отличник, спортсмен и далее по списку. тот, закончив вечернюю смену, заехал в круглосуточный, а затем, мелькая по пути домой на городских камерах, скрылся в их слепой зоне — найден он был на другом конце города, сидящим на скамейке в черных брюках и пиджаке с бутоньеркой. в месте выреза кожи красными стежками вшита кожа второй жертвы — пак дживон. помимо запястья, швы украшали грудную клетку — жертвы всегда оказывались без сердца, но убиты они были до того, как совершалось преображение. следователи за глаза, не без присущей им черной иронии, прозвали его «сводником». «сводник» работал чисто и почти всегда выбирал дождливую погоду. «сводник» работал безжалостно и быстро. «сводник» был человеком приятной наружности, потому что нигде не было следов борьбы, а значит все доверялись убийце. «сводник» почти со стопроцентной вероятностью работал один и представлял конечный результат публике, оставляя их в публичных, но не слишком очевидных местах. чонгуку почему-то думалось, что места убийств похожи на расположение метки: оно публично, но не на самом видном месте. видел ли этот скрытый символизм только он? июль наступает на пятки июню, а ни одной зацепки, кроме признака, по которым убийца выбирал своих жертв, нет. страх укрепляет свои позиции. в городе. в университете. в чонгуке. особенно сильно его охватывает панический ужас, когда юнги рядом нет.

***

в сентябре после затишья на целый август в их университете умирают сразу двое — связанные по рукам и ногам и плавающие в формалине — и студентов со всем штатом преподавателей и рабочих шерстят так, что чуть ли не до трусов раздевают на входе. вопросы «где был тогда-то? с кем? видели ли что-нибудь подозрительное?» звучат чаще, чем приветствие. везде устанавливают камеры, и как-то резко обнаруживается, что половина из тех, что до этого находилась в коридорах, — муляжи. руководство чистят основательно, ставя на учет как подозреваемых всех поголовно, и в их университете начинаются действительно темные времена. многие берут академический, не в силах справиться со страхом обучения в месте, где можно умереть раньше преждевременного срока. кто-то и вовсе забирает документы. атмосфера доброжелательности и поддержки умирающих от усталости студентов сменилась атмосферой враждебности и недоверия к каждому встречному, кто с какой-либо процентной вероятностью мог бы иметь отношение к умирающим уже от рук убийцы студентам. чонгук устало прикрывает глаза, когда выдается свободная минутка после практик. жует какой-то пончик, запивая дешевым кофе из автомата. в последнее время учиться стало совсем сложно, больше потому, что занятия превращаются в еще один допрос, не связанный с тематикой обучения. до туалета конвоируют, до курилки конвоируют, на выходе конвоируют. ежедневная рутинная проверка состояния деревьев, которая для чонгука, как медитация, становится недоступной. даже не встретишься взглядом с юнги в этой толпе, чтобы унять перманентную тревогу, когда он его не видит очень долго, особенно в такой обстановке, — отконвоируют обратно раньше, чем чонгук успеет чихнуть не в ту сторону. спасают только звонки друг другу на перерывах и успокаивающий хриплый голос на линии, заверяющий, что рука у него тяжелая, и приемами самообороны он владеет; заботливо интересующийся о самочувствии и напоминающий о том, чтобы чонгук не ходил домой один, даже если у юнги не получается его проводить. постепенно суматоха сходит на нет, и круг подозреваемых начинает сужаться. теперь основные критерии отбора — парни от ста семидесяти пяти до ста восьмидесяти пяти, со средним телосложением — исходили из характеристик наносимых смертельных ран. и хорошим навыком накладывания швов. в итоге оказывается человек десять. из тех, кого он знал, — чон хосок с четвертого курса, ким тэхен, мин юнги и… сам чонгук. был еще ким намджун с четвертого, подходящий под описание, но его списали со счетов почти сразу — накладывал швы он отвратительно. шманали после этого их всех с утроенной силой — бестолку, правда: чуть ли не у каждого находилось железобетонное алиби, рушащее выстраиваемую цепочку. дело заходило в тупик.

***

— чонгук-ши, рад вас снова видеть, — улыбается следователь ким, допрашивающий его вновь, — жаль, что при таких обстоятельствах. перейдем к делу сразу. могу ли я увидеть метку на вашей руке, если она, конечно, есть? — у меня ее нет, — ровно говорит чонгук, оттягивая рукав. следователь сцепливает пальцы в замок и подается слегка вперед, мельком разглядывая руку — скорее, убеждаясь в том, что ему не лгут. маятник, тихо щелкающий равномерными отбивками, слегка нервирует парня. — тогда что вы думаете насчет так называемых соулмейтов, чонгук-ши? у чонгука огромное желание отодвинуться, но он почему-то поддерживает установленный зрительный контакт. — а что должен? — он невозмутимо жмет плечами и морщит нос. — не могли бы вы уточнить, что конкретно хотите узнать? — какие чувства вызывает у вас эта система? чонгук фыркает в кулак, развеселившись. — я точно пришел на допрос? — просто пофантазируйте. — послушайте, ким сокджин-ши, я вам рассказал за все это время свою подноготную с момента похождений на горшок, чего вам еще надо? мое мировоззрение? номер карты? вам больше не с кем поговорить? почему вместо вопросов о том, хочу ли я сознаться в содеянном или психологических игр, чтобы выяснить, убийца ли я, вы задаете мне какую-то абстрактную чушь? — вы хотите сознаться? чонгук резко осекается — быть арестованным за переход к прямым вопросам вместо окольных путей не входило в его карьерные планы. фыркает: — было бы в чем. — может, я просто хочу поговорить с хорошим парнем, — следователь тепло улыбается. — ну так что? чонгук возводит глаза к потолку и несильно запрокидывает голову — на белом полотне потолка он видит тот апрельский день, когда ему довелось увидеть следователя впервые. — как дом без фундамента или несущих стен. — вот как, — ким сокджин задумчиво вертит в руках карандаш, которым он делал пометки в блокноте. мыслительные процессы почти не отражаются на красивом лице, поначалу его полнейшую растерянность и непонимание, что делать дальше, выдает только постукивание тем самым карандашом по столу. а когда сокджин до побеления сжимает переносицу меж пальцев и тихо выдыхает сквозь зубы — весь его образ трещит по швам, обнажая до смерти уставшего человека. было кристально ясно, что все эти разговоры скорее для галочки — кто будет подозревать затасканных студентов, посвящающих себя гранитогрызению? — следователь ким, — чонгук жует губу и просяще смотрит на мужчину, вставая с места, — я постараюсь помочь, как смогу. только спасите дорогого мне человека, пожалуйста. потому что он тоже может стать… — подступающие слезы размывают обстановку комнаты еще больше. чонгук смаргивает влагу и сжимает кулаки. — не дайте ему умереть. если бы чонгук был эмпатом-синестетом, то в момент, когда на следователе появилась какая-то непонятная улыбка, запахло бы аммиачным отчаянием. но он не был.

***

убийства не прекращаются, а следователь ким словно стареет на лет десять. на нем нет лица и с каждым разом он выглядит все хуже и хуже — растрепанные волосы не первой свежести, неглаженые вещи и стотонный проницательный взгляд, который словно потерял прицел, которым он сканирует каждого, кто мало-мальски кажется ему подозрительным. больше всего за это время почему-то достается юнги, но и того отпускают, как и всех остальных, за неимением достаточного количества улик и появившимся следом, ведущим совсем в другую сторону от их университета. некоторые студенты, взявшие академический, последовали примеру тех, кто забрал свои документы изначально. в коридорах стало достаточно пустынно и тихо — почти могильная тишина, которую мало кто из оставшихся отваживался нарушить. словно боясь навлечь на себя беду, словно боясь пропустить шорох ботинок или тяжелое дыхание позади. чон просто хочет доучиться. хочет вырваться из цепких лап нескончаемых сессий и нотаций родственников. отчаянно хочет забрать юнги к себе и заниматься только тем, чем ему хотелось бы. нестерпимо хочет, чтобы его тревоги и параноидальные мысли исчезли под натиском чужой любви. желает, чтобы не происходило ничего того вокруг, что происходит сейчас. что заставляет волноваться за юнги и нервничать. ушедший в себя чонгук пугается пришедшего от юнги сообщения — громкое уведомление эхом отражается от стен. сердце тревожно бьется о ребра. «ты уже видел?»

«видел что?»

«раз не видел, то тогда это немного подождет. после обеда встретимся в саду?» юнги ежится от пронизывающего ветра и счастливо улыбается, кутаясь в легкий плащ и трусцой подбегая к одиноко ожидающему чонгуку, который приперся сюда чуть ли не сразу, как поел. — чонгук! — орет он ему, стоящему около старой яблони, постепенно умирающей из-за болезни, подкосившей ее в августе и точившей все то время, что чонгук не мог следить за ней. и ничем он ей помочь больше не сможет. он оборачивается, недоуменно смотря на юнги. делая вид, что все это время не сходил с ума от одиночества и разьедающих его изнутри поганых мыслей. — метка появилась! на ней твое имя! ополоумевшее от счастья сердце делает многочисленные кульбиты, пока чонгук пытается привести разбушевавшееся дыхание в норму. ненормально широкая улыбка появляется на его лице, и камень, до этого тянувший его на дно, наконец освобождает от своей тяжести. — хен, — шепчет, — хен, — повторяет, — хен! — кричит и со всех ног несется на юнги, сгребая охапку. его до одурения накрывает терпким запахом чужого одеколона, когда он вдыхает полной грудью где-то рядом с шеей. глаза жжет от сухих слез, когда он чувствует чужое тепло. такое родное и необходимое. долгожданное. его. наконец они принадлежат друг другу сполна. чонгук дождался. наконец червячок, грызущий его, насытился и больше не тревожит. не придется метаться от страха, что его бросят. не придется думать, что есть кто-то лучше, к кому ушел бы юнги. наконец, он ее чувствует — уверенность. глупо ли ожидать вечной верности от наличия метки? возможно. для чонгука метка — это все, потому что так или иначе, сведенные судьбой пары, встретившись, никогда больше не расходились. чонгуку так думалось. — наконец я могу не бояться, что ты или я станем жертвами, — мин с нежностью и затаенным облегчением шепчет это в чужие губы и медленно, со вкусом целует, подстраивая под свой темп. пальцами сгребает осеннее пальто на пояснице так сильно, что чонгука аж ведет от возбуждения, и он только спустя несколько секунд тянет немного отсталое «ага», когда отрывается, чтобы набрать ненужного воздуха в легкие, а затем снова терзать миновские губы. юнги отстраняется и долго смотрит на раскрасневшееся лицо напротив. тянется своей рукой к его и переплетает пальцы. лоб пересекает хмурая черта — что-то мешало взять нормально чонгука за руку — и он, разглядев причину, скептически вскидывает бровь, хмыкая: — швеей решил стать? нитки с собой зачем взял? чонгук легко улыбается, довольно жмуря глаза, и прячет катушку красных нитей в карман, сжимая в кулаке.