Режим ожидания

Грубый толчок каблуком — и дверь кабинета завотделением с грохотом захлопывается. Петли жалостливо скрипят, но теперь даже это не в ее компетенции. Новый заведующий смажет, если это отделение не съест его в первый же день. От этой мысли ей хочется ехидно улыбнуться. По правде говоря, сегодня Павлова ушла бы именно так, даже если бы на ее на плече не висел Алеников, нетвёрдо стоящий на ногах и засыпающий на ходу. Коридор видится ей в несколько раз длиннее обычного то ли от накопившейся усталости, то ли от тяжести событий последних дней. А может и оттого, что, помимо сумки, набитой бумагами, которые она не захотела оставлять в наследство новому начальству, приходится удерживать Анатолия Борисовича, с завидным постоянством теряющего равновесие. Она стыдливо оглядывается по сторонам, не желая ничего, кроме как покинуть склиф незамеченной. У всех ещё будет достаточно времени насмотреться на рядового хирурга Павлову, а ей нужна была хотя бы одна ночь — и желательно коньяк и пара шоколадных конфет, — чтобы побыть с новым статусом наедине. — Ирина Алексеевна! — она успевает выругаться про себя, прежде чем оглянуться на Брагина, появившегося в конце коридора. — Вам помочь? — Спасибо, я справлюсь, — холодно огрызается в ответ. Оставляя ключи в регистратуре, Павлова старательно избегает сочувственного взгляда Нины. Безысходность лишь подкреплялась жалостью — это была одна из причин, по которой она перестала говорить родственникам умерших пациентов: «Мне очень жаль». Даже «Мы сделали все, что могли» звучало не так разрушающе. — До свидания, Ирина Алексеевна, — регистратор тихо прощается, но отчего-то на мгновение становится теплее. Только на мгновение — а дальше ей снова приходится отвлечься на Аленикова, которого опасно повело в сторону. «Стой, пожалуйста» — шепчет она, уже успев поверить в силу внушения за время прогулки по больничному коридору. Когда им удается преодолеть скользкое крыльцо и три ступени, припорошенные снегом, и при этом обойтись без переломов, Павлова горько усмехается про себя: может, день не так уж и плох. — Осторожно, — приговаривает Ирина Алексеевна и следит за тем, чтобы Алеников, залезая в подъехавший автомобиль, не забыл чуть наклонить голову. — Кость, меня потом довезете? Дождавшись от водителя утвердительного кивка, она удовлетворенно выдыхает и проводит ладонью по запотевшему стеклу. Сквозь образовавшееся маленькое «окошко» открывается вид на московскую зиму, местами подтаявшую, грязноватую и подсвеченную фонарями, которые время от времени тоскливо перемигивались друг с другом. Февраль был таким же тусклым, как и все, что в нем происходило, а жизнь все больше казалась какой-то картонной и неправдоподобной. Ирине Алексеевне все еще не удавалось расстаться с чувством, что завтра Толик выйдет на работу согласно графику, а она на правах заведующей отчитает его за какую-нибудь мелкую оплошность. Сколько бы пациентов ни умирало у нее под руками, Павлова так и не научилась в полной мере осознавать смерть. Все время хотелось отыскать разумное объяснение тому, что мир так легко отпускает людей, но, даже имея за плечами огромный «багаж» жизненного опыта, она продолжала видеть в этом только несправедливость. — Куда мы едем? — нескладно спрашивает внезапно проснувшийся Алеников. — Домой. — Ко мне? Не-ет, ко мне нельзя, — попытка подняться с пассажирского сидения приводит к тому, что он ударяется затылком о низкий потолок. — Там… Анатолий Борисович не договаривает, вдруг немигающим взглядом уставившись в пространство, но ей и не нужно никакого продолжения, чтобы все понять. Там комната Толика, его вещи, цветные стикеры на зеркалах с напоминалками, написанными его рукой, и его непомытая кружка в раковине. Там слишком много памяти. — А ко мне? Ко мне поедем? — К тебе? — он в мучениях обдумывает ее предложение, будучи уже не в силах связать больше двух слов, и пытается решить, кто она для него в эту минуту: друг или враг. — Поедем. Анатолий Борисович скорее сдается, чем соглашается. На амнистию рассчитывать не приходится: она понимает, что больше просто не к кому. — Отлично. Сейчас поедем ко мне… Там хорошо, там Кот… — голова Аленикова опускается к ней на плечо под ее усыпляющее бормотание. — Костя… — Я понял, Ирина Алексеевна, — мгновенно откликается водитель.

***

Буквально уронив на заправленную кровать Аленикова, который, кажется, еще был в сознании, но уже не ориентировался в пространстве, Ирина Алексеевна шумно выдыхает и включает настольную лампу. Спальня озаряется тусклым светом. Усталость накатывает резко, будто бы из ниоткуда, и Павлова уже не может с точностью ответить на вопрос, что до этого момента держало ее на ногах: двойной эспрессо, выпитый на работе, или чистый энтузиазм. — Господи, еще ты… — она наклоняется, чтобы погладить кота, неслышно прокравшегося в спальню. — Сейчас я тебя покормлю. Пронзительно громкий рингтон телефона заставляет вздрогнуть, а кот от неожиданности с шипением отскакивает в сторону двери. С наступлением ночи Ирина Алексеевна соображала уже не так быстро, и ей понадобилось какое-то время, чтобы понять, что звонит телефон Аленикова, и отыскать гаджет в кармане его пальто. На экране высвечивается неизвестный номер, и Павлова без долгих раздумий переводит телефон в вибро-режим и сбрасывает звонок. Случайным нажатием какой-то иконки открывается журнал вызовов. В глаза сразу бросаются два исходящих на номер Толика, сделанных вчера, и внутри что-то неприятно перемыкает. Ей лишь в общих чертах удается представить, каково это — слышать «Абонент временно недоступен», зная, что абонент недоступен бессрочно.

***

Беззвучно закрыв дверцу платяного шкафа, Павлова оборачивается, почувствовав, что на нее смотрят в упор. Внутри просыпается смутное ощущение страха, и она буквально чувствует, как в кровь выбрасывается адреналин, а в горле нарастает тугой липкий ком. За последние несколько дней Ирине Алексеевне почти удалось убедить себя в том, что Алеников не сможет причинить ей вреда, но посреди ночи, в квартире, где не было никого, кроме них, становится неуютно и как будто даже опасно. — Ира? — Анатолий Борисович, успевший принять сидячее положение, сосредоточенно разглядывает ее, пытаясь избавиться от двоения в глазах. — А ты что здесь..? — Приехали, — вздыхает Павлова, все ещё не до конца привыкнув к странной развязности в его нечеткой речи. — Мы у меня дома, потому что к себе ты не захотел… — А к тебе, значит, захотел? — Да, — она разводит руками. — Не насильно же я тебя приволокла. Поддавшись какому-то смутному намерению, он рывком поднимается с кровати, едва не падает и в поисках опоры опрокидывает стоявшие на туалетном столике кремы и парфюм. Тишину разрезает звук разлетевшегося вдребезги стекла. Она даже не вздрагивает от неожиданности. В последнее время рядом с ней постоянно что-то разбивалось: надежды, планы на будущее, привычный уклад жизни и люди. Много людей. — Куда ты сейчас собрался? — Павлова преграждает ему путь, вставая в дверном проеме. — Уедешь утром, если совсем не можешь меня выносить. — Да что тебе надо от меня? — его возглас прокатывается по комнате взрывной волной, и Алеников мертвой хваткой вцепляется в плечи Ирины Алексеевны, в панике оглядываясь вокруг и не понимая, куда броситься. Как разъяренный хищник, окруженный охотниками. — Что?! — Мне ничего от тебя не надо, — она говорит размеренно, сбивая его с толку спокойным тоном и ровной интонацией. Без малейшего намека на то, что сердцу, отстукивающему свой ритм на предельной скорости, уже становится тесно в грудной клетке. — Просто переночуй здесь, чтобы я знала, что с тобой все в порядке. — Это же все ты… Его обвинения все больше напоминают заевшую пластинку, и Павлова, не выдержав, рукой прикрывает ему рот. Он пытается продолжить говорить, кажется даже не заметив, что что-то изменилось, и ей ничего не стоит различить в невнятном бормотании слово «виновата». — Все-все, — уловив, что силы его покинули и он снова стал податливым, Ирина Алексеевна усаживает Аленикова на край кровати. — У меня же не осталось больше ничего… — он напряженно трет пальцами виски, смотря в пол. Павлова втайне надеется услышать: «…кроме тебя», но Анатолий Борисович, зажмурившись, укладывается на кровать и утыкается носом в покрывало. Алеников будто оказался заперт в маленькой уединенной комнатке. Мир вокруг него продолжал жить так, будто ничего не произошло: повсюду мигали светофоры, нервно сигналили водители, открывались и закрывались двери, и люди непрерывно шли куда-то, одержимые какими-то важными планами. Только смысла во всем этом Анатолий Борисович больше не видел, равно как и в том, что сын ушел следом за женой, а он для чего-то остался здесь. Ирина Алексеевна сидит совсем рядом — в нескольких сантиметрах, — но отрицать то, что бездна между ними ширится, бессмысленно. И не остается ничего, кроме как взять его за руку и мысленно улыбнуться, почувствовав, что Алеников во сне слегка сжал ее ладонь.

***

Мысль об исходящих звонках, случайно обнаруженных в телефоне Анатолия Борисовича, не дает ей покоя. Собрав с пола последние достаточно крупные осколки, Ирина Алексеевна бесшумно покидает спальню, неплотно прикрыв за собой дверь. В любой другой день она бы остановилась. Ей бы хватило мудрости и здравого смысла на то, чтобы не ставить себя на место Аленикова, или хотя бы на то, чтобы посмотреть на часы. Но сегодня рука сама тянется к телефону без тени сомнения. Динамики вибрируют, отбивая монотонные долгие гудки. Спустя полминуты на том конце провода снимают трубку. — Артём? Привет… Как у тебя дела? Внутри поминутно что-то переворачивается, и Ирина Алексеевна растерянно вслушивается в помехи на линии, кусая губы и очень боясь расплакаться. — Мам, у тебя все в порядке? — с лёгким недовольством спрашивает Артём, зевая. — А… да, у меня да, — она кивает, будто сын стоит прямо напротив. — Тогда давай я перезвоню тебе завтра утром? У меня два часа ночи. А у вас, кстати, вообще три… Павлова мельком смотрит на циферблат наручных часов, только теперь по-настоящему осознав, сколько времени, и вспомнив про часовые пояса. Пять минут четвёртого. Она зажмуривается от стыда, мысленно отругав себя за этот нелепый порыв, и спешно бормочет в трубку: — Прости, я что-то совсем… Перезвони мне завтра утром обязательно. Вызов сбрасывается, и становится немного легче. Артем точно забудет перезвонить, но с ним все в порядке — и это внезапно кажется ей чем-то очень значимым.

***

Петляющие дорожки кладбища спутываются в голове в один большой лабиринт. Вспоминая ориентиры, она скользит взглядом по именам на памятниках и мысленно просчитывает, сколько осталось до нужного поворота. Тяжелый и сырой воздух, подернутый густой дымкой тумана, навевает сон. Сбежать от щемящего чувства тоски уже не удается: здесь эта тоска — что-то вроде точки отсчета. Из нее все соткано. Остановившись возле низкой оградки, за которой виднелась свежая могила, Павлова бесцельно всматривается в пространство и замечает, что в голове впервые за несколько дней звеняще пусто. Только дышится по-прежнему тяжело и хочется завыть от отчаяния, незаметно вытеснившего другие чувства. Под звон колоколов, доносящийся из расположенного неподалеку храма, она уходит в соседний проулок и опускается на деревянную лавочку, которая отзывается тихим скрипом. Ирина Алексеевна замечает Аленикова, едва он появляется в поле ее зрения, бредущий по аллее. Где еще они могли встретиться на следующий день после похорон? Его поступь все такая же шаткая, и остаётся только гадать: то ли он так до конца и не протрезвел со вчерашнего вечера, то ли уже успел припасть к спиртному этим утром. Дойдя до скамейки, Анатолий Борисович неуклюже садится на противоположный край, бросив на Павлову полный отвращения и осуждения взгляд. — Ты что здесь делаешь? — Попрощаться приехала. Я же не была на похоронах… — она ежится от холода, пряча замерзшие руки в карманы, и неожиданно для себя добавляет: — Слушай, ты можешь думать про меня все, что хочешь, но Толика мне действительно жаль. Павлова впервые за долгое время произносит слово «жаль», потому что ситуация уже не может стать более безысходной. — Что ты сейчас сказала? — Алеников рассеянно переспрашивает, будто в жизни не слышал ничего абсурднее. — Тебе жаль? Ожидаемого потока оскорблений так и не следует. Анатолий Борисович просто не находит в себе сил снова начать унижать ее: во все известные ему слова все равно не умещалась даже малая доля того, что теперь мертвым грузом тянуло его вниз, ко дну. Происходящее все больше напоминает ей агонию. Внутри что-то душераздирающе кричит, умоляя ее уйти с этого кладбища, но Павлова продолжает неподвижно сидеть на расшатанной деревянной скамейке. Она знает, что легче не станет ни сегодня, ни завтра, ни через месяц, но выбирает оставаться рядом с ним и быть виноватой. Причиной тому было не столько самопожертвование, сколько надежда. Надежда на то, что раны, какими бы глубокими ни были, зарубцуются, и он сможет вернуться. Выйти из этой маленькой комнаты, ограждающей его от мира, или хотя бы боязливо выглянуть оттуда. Кто-то лишь должен ждать его снаружи, в этой привычной, бегущей куда-то жизни, наполненной всякими приземлёнными, переменчивыми смыслами. И она хочет быть той, к кому он вернётся.

«жди меня, мы когда-нибудь встретимся заново

жди меня, обреченно и может быть радостно…» (с)