Меняющийся

кэйя пил, всегда, каждый вечер, постоянно в одном и том же месте, напротив того же человека. пил так, что забывался на вечер и утром не помнил ничего, выпивая настои от боли в голове. и во все последующие вечера ему было плевать на раскалывающуюся на части голову утром и обещание не пить вечером. но кэйя знал что напьется сразу же, как переступит порог таверны, зальется алкоголем раньше, чем сядет за стол. иногда кэйя замечал обеспокоенный взгляд чарльза, бармен ни раз говорил не пить так много. но кто его послушает? дело чарльза продавать вино и не лезть в чужие жизни. ему за такое не доплачивают, так зачем же он это делает? но спустя несколько глотков этот вопрос отпадает сам собой, тепло вина заполняет изнутри, отгоняя лишние мысли. все становится таким неважным и ненужным, отходя на задний план. долгожданное спокойствие. и так проходит каждый вечер, каждый день, каждый месяц, каждый год. ничего не меняется. кэйя все тот же, полуденная смерть все та же, мысли все те же. ничего не изменилось. — вали отсюда, — даже голос дилюка тот же, все такой же раздраженный и слегка взволнованный. альберих пытается улыбнуться, поднимая голову над столом и сложенными руками, в голове мысли роятся кучей, все путается, выдать очередную колкость не получается, поэтому кэйя просто хихикает, икая. ему не смешно, хочется плакать и кричать. но почему кто-то должен знать что-то об альберихе? — братишка, ну налей еще бокальчик, — тянет, слегка запинаясь в словах, вновь опуская голову на руки. ему плохо, очень, так плохо, что сквозь четыре бутылки смерти и две бутыли одуванчикового вина мысли о прошлом пробиваются, захлестывая сильнее. — пошел прочь, — шипит и хмурится, сильнее чем обычно, подмечает для себя кэйя, дилюк. и кэйя уходит, не навсегда, завтра вернется, закрывает за собой дверь и идет прочь. он не знает куда именно идет, ноги путаются и подгибаются. и альберих оседает где-то между домами в темном переулке, выдыхая. эмоции постепенно захлестывают, мысли проясняются и мир снова становится четким. сколько времени прошло с того момента, как он пришел в этот переулок? неизвестно. сколько сейчас времени? не ясно. ищет ли его кто-то? не- — мастер дилюк! — донна, это точно она, альберих узнает ее голос из тысячи. — как ваш день? — все нормально, донна, можешь обращаться ко мне менее формально, — какой нежный голос, словно разговаривает с дорогим сердцу человеком. а почему словно? рагнвиндр никогда и ничего не рассказывал кэйе, да и почему должен был? никогда не должен был. — тогда, удачи вам сегодня на работе, ма- дилюк! смеется, альберих слышал этот смех только в детстве, когда еще никто не знал кто кэйя на самом деле. — пока, донна, — шаги приближаются, становясь все громче. он идет. — всю ночь тут просидел? — вопрос риторический, ответа не требуется, потому что дилюк все знает, понимает, потому, не спрашивая, помогает кэйе подняться и дойти до дома, не упав по дороге. кэйя заваливается в комнату, дилюк смотрит и уходит. и альберих не знает что делать дальше. у него не было каких-то чувств к дилюку, а может и были, но есть ли от них толк сейчас? нет, они бесполезны и только мешают. все становится только хуже. гораздо хуже, хотя куда уж хуже. на щеках появляются дорожки от слез, сразу же превращающиеся в инеевые. кэйя стирает их рукой. все меняется. все и правда меняется, например кли, за последний год она так подросла. или джинн с лизой, они наконец-то выбрались в отпуск и теперь отдыхают где-то на острове. или дилюк, недавно сыгравший свадьбу с донной. и кэйя рад, по-настоящему, неподдельно рад. они хорошая пара, красивая, альберих не будет им мешать и лезть со своими чувствами. он перетерпит, переживет, переломится. он справится, наверняка справится, иначе и быть не может, так ведь? он опять в таверне, тот же стол с царапиной, то же вино, то же место, то же время, те же чувства. ничего не изменилось. кэйя ошибался, думая, что со временем все пройдет. ничего не прошло, совсем ничего не изменилось в нем самом. и он не знает что делать. путается в себе, своих желаниях, своих мыслях, своих чувствах, своей жизни. вообще, что такое жизнь? — братишка, твой сын так подрос! наверняка растет будущий винодел, — рагнвиндр улыбается как гордый отец, еще бы, это его любимый и единственный сын, а кэйя повторяет улыбку за ним, треплет волосы мальчугану, который хмурится и ворчит, чтобы «пьяница-дядя» (его этому научил дилюк) так не делал, иначе мама будет ругать за лохматую голову и опять будет расчесывать. — но скидку на вино все равно не получишь, — смеется, а у альбериха внутри все обрывается, чувства, сжигающие сильнее раз за разом, все еще не изменились, ничего не изменилось, не ушла вина, выжирающая изнутри все, одиночество, оставшееся разрастаться огромным сорняком. все смешивалось в комок, заставляющий голос дрожать, а инеевые дорожки на щеках появляться вновь и вновь. — ах, как жаль, а ведь так хотелось, — и кэйя улыбается в последний раз, старается улыбнуться как можно светлее и радостнее, счастливее, уходя из таверны, зная, что теперь он изменится. изменится навсегда. изменится так, что не узнает никто. — подожди, — тихий голос останавливает у самой двери, заставляя убрать руку от ручки, альберих оглядывается, старается смотреть как можно лукавее, смотреть так, как мог смотреть раньше, до того, как убил отца дилюка и предал свой народ, до того как выбрал мондштат. — ты ни в чем не виноват, я никогда не винил тебя, — шепчет с опущенной головой, альберих угукает и уходит. только вот вечер повторяется снова и снова, только у двери его больше никто не останавливал, а за баром стоял больше не дилюк. все изменилось, кроме кэйи. он не состарился, не помолодел, не перестал жить, не умер. он помнит похороны джинн, она ушла раньше всех, после нее лиза. их похоронили рядом, почти все знали об их отношениях. потому умер беннет, он был еще молод. по нему кэйя скорбел сильнее всех. этот мальчишка погиб во время задания, и альберих винил себя, он знал, чувствовал, что что-то пойдет не так, но «пф-ф-ф, капитан, все будет хорошо» все было хорошо, хорошо настолько, что на время впервые в жизни тупик перестал быть тупиком и показался выход. но видимо судьба не бывает милосердной к предателям и решает забрать у кэйи всех, кто дорог и любим ему. самым последним умер дилюк, он состарился. его сын вырос и уехал в ли юэ, создав там свою таверну, торгующую известным мондштадским одуванчиковым вином. а рагнвиндр старший умирал в одиночестве. донна ушла почти сразу после рождения сына, встретила очередного «героя», который наобещал ей что-то про великие путешествия и геройствования. а она поверила. и тогда кэйя остался помогать своему братцу и племяннику, он любил и дорожил ими всем своим сердцем. пытался отдать всю любовь, на которую был способен, отдать всего себя дилюку, нет, альберих не мечтал переспать с ним, хотя от самой счастливой и прекрасной ночи в своей жизни и не отказался бы. но ему хватало быть просто рядом, слышать смех счастливого отца, видеть быстро растущего племянника и просто молить богов селестии даровать ему смерть в день, когда умрет рагнвиндр старший. но богам показалось это слишком милосердным, потому он жил после смерти самого дорого человека, не меняясь внешне. альберих помнит как путешественник и путешественница отправились в другое приключение, оставив тейват позади, а вместе с тейватом и кэйю. в живых из друзей остался только венти. они как и раньше сидят в таверне, только вино уже не то, столы заменили, дилюка больше нет, а чарльз больше не говорит про вред алкоголя. все изменилось, лишь кэйя сидит за тем же столом, пьет вино и мечтает забыться. все меняется, лишь кэйя стоит на месте. *** — Кэйя! — глаза распахиваются, почему-то повязки на них нет, а перед Альберихом на корточках сидит Дилюк и вглядывается в лицо своего братца напротив. — Не спи на солнце, идиотина. Кэйя угукает и потягивается, оглядываясь. Он где-то в поле, вокруг кроме него и Ранвиндра никого. Пусто. И тихо. Только ветер иногда колышет листву кустов и траву, ну и ручей журчит где-то. — Вставай давай, папа зовет на обед! Аделина приготовила на обед суп с фрикадельками, а на десерт клубничный чизкейк, представляешь?! — маленький Дилюк смеется, протягивая руку мальчишке, сидящему напротив. Может все же Селестия услышала Альбериха и дала шанс ему измениться? Наверное, да, и Кэйя не упустит этот шанс. — Давай наперегонки! — кричит маленький Кэйя, тут же вскакивая с места и убегая дальше от Дилюка к дому, заливаясь, наконец, искренним счастливым смехом. — Так нечестно! — слышится ворчание брата позади, но юный капитан уже далеко, почти у самого дома, бежит к Крепусу и хватает его за руку, показывая язык Дилюку.