Ему всегда было мало

Это был человек, который не привык бежать от опасности, который, уходя под утро, всегда говорил «прощайте» вместо «до встречи», которому смерть вечно наступала на пятки. Он хромал на левую ногу, всегда был строг и молчалив и никогда во время наших тайных встреч не говорил со мной о войне. О нашей войне. Для своих сослуживцев он был генерал Альба – человек-скала, которому равных нет ни в бою, ни в службе, ни в дуэли, хоть последние он и вынужден был пресекать. Для жены он был «мой милый Фрэнсис» – заботливый, любящий муж, хоть и редко бывающий дома. Старые друзья из таверны звали его Фрэнком. Но в моей комнате, в моей постели, в измятом мундире и с растрепанными волосами, подернутыми сединой, он всегда был Франсуа. Он никогда не назвал бы меня своим другом. В его стальном взгляде часто мелькала ненависть, и до того я был ему противен, что встречи наши превращались для него в пытку. Он не мог меня терпеть. Но и жить без меня он тоже не мог. И оттого он яростно прижимал к себе мое тело, истязал его своими сильными пальцами, целовал и кусал в кровь мои губы, шепча при этом одну единственную фразу: «Вы мне смерть как надоели». Он хотел выпить меня до дна, не оставить на мне живого места, и ему всегда было мало. Да, я не был ему другом. Я был его врагом. В тот вечер я совсем не ждал его. Он внезапно появился на пороге моей комнаты, вихрем влетел внутрь и захлопнул за собой дверь, задвигая засов. Я ещё никогда не видел его таким одновременно изможденным и встревоженным. – Франсуа, вы ли это? Я вас не узнаю. Что с вами? – я медленно подошел к генералу, снял с него шляпу, другой рукой прикасаясь к его пылающей щеке. Он ответил не сразу. Пару минут он стоял и глядел в мои глаза, словно выискивая в них что-то, чего раньше не мог рассмотреть. Я видел, как дрожат его губы, как он берет дыхание, чтобы что-то сказать, но молчит. И все же... – Я скоро умру, Лефевр, – хриплый голос прорезал воцарившуюся в комнате тишину. – Как скоро вы собираетесь умереть, Франсуа? – я усмехнулся ему в лицо и небрежно швырнул его треуголку на стол. Он схватил меня за запястья, вжимая в стену и нависая над моим лицом так, что я ощутил его горячее дыхание на своих губах. – Изволите потешаться надо мной, мсье Лефевр? Не думаю, что это разумно, учитывая вашу позицию. – Моя позиция еще может измениться, а вот вашу уже вряд ли что-то спасет. Той ночью мы не сомкнули глаз. Мы срывали с себя одежду, разбрасывали ее по комнате, целовали друг друга жадно и неудержимо. Мы становились чем-то одним, срастались воедино каждой клеткой наших нетерпеливых тел. Каждое новое прикосновение было все труднее разорвать, и крепкие стены между нами, которые мы так тщательно и умело возводили, рухнули в одночасье. До рассвета оставалось несколько часов, когда мы очнулись от сладостного наваждения. Сделав над собой усилие, генерал покинул мои объятия и стал торопливо одеваться. – А что будет завтра, Лефевр? – он стоял у окна, вглядываясь в темноту и застегивая пуговицы на мундире. – Завтра? Завтра вы снова придете сюда, мой дорогой Франсуа. И мы с вами посмотрим, что из этого выйдет, – сдувая пыль с бокалов, я намеревался налить в них вина из такой же пыльной бутылки. – А если я не смогу прийти завтра? – Тогда приходите послезавтра, – я протянул ему бокал. Зазвенел хрусталь, капли вина потекли по пальцам, и я улыбнулся. – Ваше здоровье, генерал. Я видел его глаза. Невыносимо тоскливые, они смотрели на меня умоляюще, будто я что-то мог изменить. Будто я был властен над их бедной судьбой... Солнце лениво выкатывалось из-за скалы, и лишь его слабые лучи касались земли. В десяти шагах от меня стоял мой единственный враг, генерал Фрэнсис Альба. Его пистолет был заряжен, впрочем, как и мой. Ни тени сомнений на его смуглом лице, ни тени страха или сожаления. Секунданты в последний раз предложили нам помириться. Но мой оппонент не был склонен к подобного рода поступкам. Он был прав, когда однажды сказал мне, что нам двоим слишком тесно на этой земле. Потому что ему всегда было мало. И мне всегда было мало. – Один. Мои руки совсем не дрожали. Однако голова тяжелела с каждой минутой, и расплывчатым постепенно становилось все вокруг: земля под ногами, небо, лицо Франсуа и даже мои собственные руки. Свежий утренний воздух был пронзительно холоден, но на меня он не действовал. Я был слишком пьян. – Два. Голоса секундантов, которые одновременно вели счет, едва доносились до меня. Дымкой подернулся горный пейзаж, и я полусонно улыбнулся, все думая о нашей последней ночи. Как смешно сейчас было наше притворство. Как смешна была наша вражда. – Три. Мы дождались последнего движения секундной стрелки, последнего гулкого удара сердца. Для кого-то из нас время должно было отныне остановиться. Мы выстрелили одновременно. Я вслепую, а он – в небо... – Вы мне смерть как надоели, Лефевр. – А вы мне смерть как любы, Франсуа.