давно нарушился обмен веществ
18 сентября 2021 г., 23:42
«И не нашел себе места Вся память в маленьком отрезке И как в ночи мотылёк, и так бьётся лапками в лампу Безрезультатно, и так бесполезно»
Когда у Хазина завязываются отношения с Игорем, через некоторое время они настолько крепнут, что Петя может довериться. Он рассказывает и про Горюнова, и про наркоту, и про Нину. Про то, что не готов к детям, к ответственности, что вот такой он человек, новые сильные чувства его пугают до усрачки, вводят в состояние смятения. Гром понимает. Все прекрасно понимает. Когда Игорь говорит о том, что две полоски на десяти тестах это все-таки что-то значит, Петя попадает в какую-то ебаную временную петлю. Чувство дежавю давит на виски и на горло. Петя просит время подумать. Гром молчаливо соглашается. Игорь не дурак. Он не спускает Хазину с рук его поведение — он наблюдает. И делает выводы. Да, ему неприятно, что Петя не готов. Игорь прекрасно осознает — глупо на такое обижаться. Но эмоциям так просто не откажешь. Внутри — точно. Да, ему неприятно, что Петя уходит подумать. Не потому что «как так можно, че тут думать», а просто из-за того факта, что Хазин до сих пор дистанцируется иногда, держится будто бы немного на расстоянии. Да, ему неприятно от осознания, что Петя — плохой вариант для отцовства. Но Игорь молчит. Потому что... А что тут говорить? Все понятно. Выводы он уже сделал, а сказать что-то, чего Хазин еще не слышал, уж точно не сможет. Да и не надо это никому. Поэтому когда Петя приходит, извиняется, начинает что-то там про «Прости, понимаешь...», Гром его прерывает спокойным «Понимаю». Они еще некоторое время молчат. И Хазин уходит. Петя не спрашивал, — не решался, — но Гром понимал, что этот вопрос повис в воздухе. И они липнут в этой вязкой недосказанности, как мухи в меду. — Я его оставлю, — даже не отвлекаясь от разбора бумаг по очередному делу, проговаривает Игорь. Петя губы поджимает, вздыхает и молчит. А что ему говорить-то? Как ему жаль, что он не вывезет? Попросить не ломать себе жизнь? Попросить вернуть, как было? Бред. Постепенно Хазин свыкается с мыслью о мелком пиздюке. Вроде даже... Не страшно уже. Может, совсем немного. И Петя пытается... Ну, сделать что-то для Игоря. Что там вообще делают будущие папаши? Но Гром не забыл. Не простил. — Может это... Ну, коляску выбрать надо, — начинает Хазин, лежа головой на коленях Игоря. — Я сам. И так постоянно. Сходить вместе к врачу? Я сам. Сходить на узи? Я сам. Банально помочь донести пакеты? Я не калека, сам донесу. Всë. Сука. Сам. Игорь не выебывается, не показывает намеренно, что справится без Пети, что смирился с тем, что у ребенка будет только один отец по сути, потому что второй... Ну, хуйлуша, если честно. И это только сильнее задевает. Пете плохо. Очень плохо. Потому что... Это правда. Игорь не просто справится без него, это и так было понятно. Нет. Игорь уже принял тот факт, что Хазин не будет принимать участие, что сбежит при первых же трудностях с ребенком или с ним, с Игорем, в особо тяжелые моменты. Это ранит так сильно, что на секунду даже забывается, что все так и будет. И от этого еще хуже.***
Схватки — это пиздец как больно. Даже с учетом того, что болевой порог Грома позволяет сносить многое. Хазин скорую вызывает, пока Игоря там чуть ли не на пополам складывает. Очень болезненно. Так быть не должно явно. У Пети пот холодный под водолазкой проступает от мысли, что что-то идет не так, что есть риск... Впрочем, лучше успокоиться и не думать об этом. Игорь дышит как по учебнику. Мычит низко вместо криков. Жмурит глаза, промаргивается, до побелевших костяшек сжимает подлокотник дивана. Петя хочет помочь. Он уже все приготовил, так что осталось просто дождаться машинку скорой. Петя тянется подставить свою руку. Говорят, что так проще. Но Игорь цедит сквозь зубы почти зло, почти с вызовом «Уйди». Игорь отталкивает. Игорь в руки не дается. До этого он начал, пусть и робко, но подпускать ближе в плане всей этой темы с детьми и родами. А сейчас, видимо, с болью и почти шоком вернулась эта щетинистость, вернулись все нехорошие мысли. Игорь умеет работать головой при стрессовых ситуациях. Слишком хорошо умеет. И будь Петя идиотом — обиделся бы. Но Петя не идиот. Уже в палате, перед тем, как Хазина должны выгнать, чтобы не отвлекал, он укладывает свою руку на широкое запястье Игоря. Без надежды. Без ожидания ответа. Просто потому что хочет показать, что он здесь, даже если Игорю и не нужно. У него совершенно неожиданно щиплет глаза, когда Игорь сжимает его руку в ответ, смотрит серьезно в упор и едва заметно кивает. Все в порядке. Он все понял. Игорь... Простил.***
Петя нервничает. Это естественно. Больше за Игоря переживает, хоть и понимает, что медицина сейчас далеко вперед скакнула, и все равно не может уняться. Пять минут просидеть на жопе ровно, а после еще двадцать мерить шагами коридор, доставать у окна руками, мелко подрагивающими, сигареты и пару минут просто ни о чем не думать. Ни о чем не думать выходило бы лучше, если бы не подкатывающая тошнота. Ребенок — это ответственность. Охуеть какая ответственность. И ладно бы деньги, их сделать, блять, по щелчку пальцев что для Пети, что для Игоря, а вот воспитание... Хазин иллюзий на этот счет не питал. Из него воспитатель, как из курицы лебедь. Страшно проебаться. Страшно стать тенью своего отца. Но где-то между седьмой и восьмой сигаретой, запитой отвратительным дешевым кофе из автомата, он понимает, что с Игорем справится. Петя никогда к чистоте не тянулся, но Игорь... Ради него стоило хотя бы постараться. И Петя старался. И старается до сих пор, просиживая тут, в коридоре, штаны уже четвертый час под заинтересованно-скептический взгляд строгой медсестры, хотя мог бы пойти и начать уже отмечать рождение ребенка, как делают это большинство безответственных отцов. Хазин отвлекается от успокаивания себя, — ну, будут резаться зубки, подумаешь, им с Игорем не в падлу иногда по три ночи на одном кофе и энергетиках просидеть, разгребая дела, а любая болезнь тут же будет поводом отправиться в лучшую клинику Питера, со связями и деньгами Хазина это тоже не проблема, — когда из двери, ведущей из родильной палаты в коридорчик, выходит врач, подзывает медсестру и что-то быстро ей проговаривает. Женщина кивает, без лишних охов-вздохов, но по нахмуренным бровям понятно, что она не просто сосредоточена, она чем-то расстроена, и уходит быстро, почти бегом. Только глупый человек не сложит два и два. Петя глупым не был. Зато импульсивным — очень. Он успевает окликнуть врача и спросить, в чем дело. Вернее, успевает вжать того в стену с диким взглядом и тихим, угрожающим «Если с ними что-то случится...» Потому что не может иначе. Начать давить и угрожать — самая первая защитная реакция, вырывающаяся у Хазина в моменты стресса. А стресса сейчас охуеть как много. «Вот поэтому Вы и должны меня отпустить» — успевает сказать врач, перед тем как возвращается медсестра с еще одним, предположительно, хирургом и два санитара следом оттаскивают Хазина. В палату Петя заходит быстро, почти влетает, когда объявляют, что все закончилось. Сердце бьется заполошно, ком в горле, — накрутил уже себя, перенервничал, придумал самые ужасные варианты развития событий, — руки подрагивают, взгляд бегающий, явно ищет кого-то... Да, вот. Игорь в порядке. По лицу видно, — уставшему, сероватому, измученному, — что устал. Волосы взмокли, и от влажности начали трогательно закручиваться в маленькие завитушки у лба. Что-то внутри будто разжалось. Живой. Здоровый. Вымученно улыбается. — Мальчик, два пятьсот, — тихо выводит из ступора медсестра, приподнимая сверток в своих руках и предлагая одним только этим жестом отцу подержать свое чадо. Игорь тоже ничего не говорит. Наверное, устал. Но кивает и смотрит так тепло-тепло, с нежностью даже. Петя взгляд на завернутого в одеяльце ребенка переводит и опасливо берет в руки по советам медсестры. Такой... Маленький. Легкий. Тихий. Глаза карие, петины. Больше пока непонятно от кого и что взял, но смотрит так заинтересованно, умно, будто понимает уже что-то. И пахнет так... Молоком. По-своему родным чем-то. Новой жизнью. Петя даже не чувствует, что плачет, пока слеза серым и мокрым пятнышком на белом одеяле не растекается. Он ребенка подносит Игорю, который, поморщившись, чуть приподнимается, готовый забрать. Поцелуй выходит не просто нежный, нет. В нем сразу все эмоции. Понимание. Принятие. Благодарность. Любовь. Им и говорить-то ничего не надо, все по глазам понимают. Отвлекает их даже не тактично покашливание врача, а ребенок, схватившийся ручкой за палец Хазина.***
Им дают немного времени наедине, в течение которого они смотрят на ребенка, устало жмутся друг к другу и пытаются угадать, чей это курносый носик или сильная, цепкая хватка маленьких пальчиков. Пальчиков, которые Петя целует под смешки Грома после, когда ребенок хватает Хазина за нос. Петя, пожалуй, впервые под приходом, даже не употребляя. Просто от счастья. Не подозревая совершенно, что через день его ждет бэд трип. Он приходит вообще-то узнать, когда их с сыном можно было бы забрать, но врач только вздыхает, жует нижнюю губу и говорит: «Пройдемте». Хазин спрашивает, что случилось. Пете говорят, что Игорь настоял на том, чтобы сказать лично. Ему не нравится все это в геометрической прогрессии все сильнее. Игорь не смотрит на него. Только перед собой. Сосредоточенный, мрачный, осунувшийся. Ребенок... Умер. Не прожив и трёх дней. Гром говорит это механическим голосом, чуть хрипло, но без запинки, без дрожи, четко и по делу, как обычно рапортовал редкому залетному и нелюбимому начальству из главного управления, которое Прокопенко не мог обойти. — Как... Умер? — Хазин моргает, тупо переспрашивая. До него все никак дойти не может. Вот же, буквально недавно в руках держал, по щечкам гладил, сморщенный лоб целовал, баюкал и смотрел, как засыпает, а теперь... А как же коляска, куча прикольной махонькой одежды с несуразными принтами, которую Петя лично отбирал? А куча прочитанной литературы по общению с детьми, кому это все? Блять, о чем он вообще думает. Это же вообще гроша ломаного не стоит, в отличие от того, что сейчас чувствует Игорь. Петя в шоке. И пока он в шоке, он не может думать о своем состоянии. Зато о состоянии Грома — определенно способен. — Сказали, просто дыхание остановилось и все, — голос у Игоря ровный, ничего не выражающий. Хазин садится рядом, соприкасается плечом. Они молчат минуту. Одну тяжелую, разрывающую сердце в клочья, минуту. Хазина потряхивает от осознания, от боли, от банального, мигающего красным неоном в мозгу «ТАКОГО ПРОСТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ». Петя не дожидается, пока врач снова зайдет, сам уходит. Петя злится. Петя творит глупости на эмоциях. Петя не знает, как ему справиться с этими чувствами внутри, когда врач поясняет все более детально, прикладывая периодически лед к щеке.***
Игорь не плачет. Даже не сбивает костяшки о чужие лица или стены. Только застывает на пару секунд с одеяльцем, кажущимся какой-то маленькой тряпочкой в его больших руках, когда убирает все из кроватки, которая теперь уже не нужна. Игорь ведет себя, как обычно. Пьет кофе по утрам, — растворимый и отвратительный, — рвется на работу, разве что все еще изредка руку опускает на живот. Туда, где скрыт под футболкой еще не заживший до конца шрам от кесарева. А Петя пытается понять. Честно, изо всех сил пытается понять, почему Грому плевать на тот факт, что их ребенка... Что его больше нет. Сам Хазин места себе не находит: то за Игорем ходит, как привязанный, то пьет так, чтобы напрочь стереть из головы мысли о том, что по вене сейчас пустить было бы отлично, то злится без повода и причины. Петя пытается не осуждать. Пытается не винить. Пытается не злиться. Не получается. Однажды он просто исчезает. Хазин не приходит домой. Игорь не ищет. Гром ходит к психиатру. Тот говорит что-то о посттравматическом синдроме, о подавлении эмоций. Игорь почти ничего не слышит. Слушает, но не слышит. Кусает губы, пытаясь понять, что он тут делает. Ведь у него столько дел, столько работы. Все, что угодно, лишь бы не думать. Не вспоминать. Достаточно. Ему хватает кошмаров, призрачного прикосновения маленькой ладошки к пальцам, ощущения теплого тельца в руках. У него не было семьи так долго, что начинать — глупая затея. Изначально. И Пете, наверное, тоже будет лучше без него. Без этих воспоминаний, без постоянного напоминания о том, что, — нет, кого, — они потеряли, без невозможности открыто поговорить об этом. Пусть так. Боль затихает, если отвлекаться на что-то другое, если занимать свои мысли чем-то постоянно, если... Игорь ломается где-то через пару месяцев. Когда возвращается в свою старую квартиру и находит в одной из коробок маленькое одеяльце. Шутки юмора судьбы это или нет, но они встречаются с Петей на терапии. Психотерапевт, — прежний лечащий врач посоветовал, а на работе и вовсе сказали, что без обязательного посещения следует отстранение, — посчитал, что это отличное, мать его, решение. Гром думает, что лучше бы он пересчитал, счетовод хуев. Но стоило отдать ему должное — видимо, судьба пациента действительно его беспокоила, раз он заморочился, нашел контакты Хазина, позвонил, обрисовал в общих красках ситуацию, пригласил или уговорил на этот эксперимент. Видно, как у Грома желваки ходят, когда он на врача смотрит. Нехорошо смотрит. Зло. А Петя в этот момент думает с нежностью, что вот он, Игорь, почти и не изменился. И сам себя на мысли ловит, что подумал об этом, будто и не было этих месяцев порознь, молчания, игнорирования, обид и тяжести на душе. Конечно, Гром уходит. Первый раз. Вторая встреча проходит лучше. Они сидят рядом, но между ними сантиметров двадцать расстояние. Петя начинает говорить, и Игорь хлопает до треска дверью уже через десять минут. Третью встречу Хазин пропускает. Игорь пожимает плечами, и разговор уходит в привычное русло обсуждения его состояния и проблем. Пятый сеанс идет лучше. Не то чтобы Игорь начал разговаривать, но они сидят уже ближе, почти соприкасаясь коленями. Петя все еще пытается говорить. Не о том, что сделал — а почему он это сделал. Рассказывает о наболевшем, трет красные от недосыпа глаза, особенно ярко выделяющиеся на осунувшемся лице, старается быть честным и четко формулировать свои эмоции на тот момент. Наконец, он задает невысказанные вопросы. Игорь впервые кидает на него взгляд вскользь, отбивая ритм пальцами по своему колену. А потом смотрит на врача и отрицательно покачивает головой. Шестой сеанс начинается с молчания. Петя сказал уже все, что хотел и мог. Игорь думает, что сейчас, не дождавшись ответа, Хазин свалит, но... Он остается. Просто ждет. И даже не выебывается. Гром открывает рот, чтобы что-то сказать, натыкается на открытый, полный какой-то отчаянной надежды, — на надрыве, — взгляд Хазина и... Не может. Просто пока не может. Седьмая встреча начинается необычно. Игорь опаздывает на пару минут, но заходит уверенно, — спасибо, что дверь не снес, — садится рядом с Петей и достает свернутое в небольшой квадрат одеяльце. Хазин его забирает, соприкасаясь пальцами с игоревскими, гладит большим пальцем ткань и не отпускает руку Грома. Они просто держатся за руки, и Игорь начинает говорить. Его голос хриплый и тихий. Петя понимает, что говорил он за это время еще меньше, чем тогда, когда они познакомились. Даже учитывая встречи у психотерапевта. Игорь рассказывает, как ему было страшно, когда он увидел серое, ничего не выражающее лицо их мертвого мальчика. Как ему было больно от осознания того, что у него не получилось быть нормальным хотя бы в чем-то. Как ему было отвратительно от того, что он подвел Петю, что заставил его пройти через многое, очень многое, чтобы в итоге ничего не вышло. Настолько больно, что... Проще было не видеть, не слышать, не чувствовать. Он рассказывает и о том, что решил, будто Пете будет лучше без него, без этого опыта в принципе, когда Хазин ушёл. И Хазин сказал бы «А меня ты, блять, спросить не мог или уже все решил за себя и за Сашку?», но вместо этого тянет его к себе, утыкает в плечо и долго-долго гладит по спине, шепча что-то, что врач уже не в состоянии услышать. Провожая их из кабинета, психотерапевт вздыхает и думает о том, что ему срочно нужна надбавка, дорожка белого и новая нервная система.
