diffidence

Лукас жмурится от слишком яркого с непривычки света. Точно не Кэмерон, та бы спросила, прежде чем щелкать всеми выключателями и хлопать дверьми. Не Форман, потому что от ночных бегает как огня. Чейз морщится и прикрывает глаза рукой. Не хочет просыпаться. Лукас его понимает. — У пациента по всем признакам синдром отмены, но, по заверениям жены, никаких препаратов он не принимал. У нас очередной кандидат в звание лучшего мужа года. Лукас слышит «бла-бла-бла» и «бу-бу-бу», он сам до безобразия сонный, и, приди Хаус несколькими минутами позже, застал бы спящими обоих. Хаус сама любезность, ходит по комнате, гремит посудой и тарабанит по стенам тростью. Кофе есть и у него в кабинете, сюда он пришел исключительно для того, чтобы портить им жизнь. И что только забыл в больнице в двенадцатом часу ночи. Чейз, заворочившись, утыкается Лукасу в живот. Тот машинально одергивает руку от его волос. Не привык еще. Возвращает обратно. Не проснулся. Чейз вторую ночь на ногах, его организм, кажется, воевать будет за каждую секунду сна. Конечно, Лукас знает, почему Хаус торчит в больнице после захода солнца, хотя должен был еще часов шесть назад превратиться в оборотня, сожрать Формана и убежать в лес. Сегодня ночное взял Уилсон. У него очередной ребенок с очередной стадией доживает очередной последний день. На этот раз действительно последний. Хаус ругается, язвит и балагурит больше обычного. Так усердно делает вид, что остался исключительно ради того, чтобы продемонстрировать Уилсону сотню отборнейших каламбуров, которые весь вечер рожал тут же, перед командой, про раковых больных, что забывается и переигрывает. Лукас, к сожалению, видит больше, чем хочет. Профессиональная деформация. Чейз больше не двигается, тихо дышит, и Лукас задается вопросом, как. Хочется задергаться, задвигаться, заговорить, начать суетиться и пытаться улучшить без того хорошие вещи. Спрятаться за болтовней и сделать вид, что ничего особенного не происходит, что он не чувствует того, что чувствует. Вредная привычка. Приходится сидеть, задевая, как будто случайно, волосы Чейза у виска и растерянно моргать на Хауса. Правая нога затекла и поясница болит, но это ничего. Совершенно ничего. Хаус перестает возвращаться домой один. Остается в больнице до конца рабочего дня. Это заметили, потому что не заметить было невозможно — в больнице стало на пару-тройку невыносимых часов больше. Хаус говорит, что экономит на бензине и на метро и ездит за счет Уилсона. Лукас знает, что это ложь и у них общий счет — скажем так, надо лучше закрывать ящики и вовремя выкидывать мусор. У Лукаса в детстве был кот. Прожил недолго, но запомнился хорошо. Он знает, как иногда спят коты, утыкаясь носом в хвост или прямо в пол. И Чейз похож на спящего кота. Хаус боится пустого, темного, тихого дома. Помертвевшего. Вряд ли он признается в этом самому себе, но не понимать, конечно, не может. Наверняка мысль о том, что он вернется в квартиру без малейшего намека на присутствие в ней кого-либо, внушает ему ужас. Это напоминает о том времени, о котором он не хочет вспоминать. Лукас почти чувствует злорадство, думая об этом. Нехорошо, конечно. Хотя, что значит — кого-либо. Уилсона. Это не значит, что из-за какого-то подспудного страха (и раздражения, конечно — что значит, Уилсон сидит с каким-то чужим ребенком, а он, Хаус, вместо дивана, объятий и телека шатается по больнице, изображая кипучую деятельность) может просто подходить к кому-угодно, руководствуясь принципом «плохо мне — плохо всем». Надо же портить кому-то жизнь, раз у самого она наладилась. Лукасу вообще не нужно тут быть, его рабочий день начинается тогда, когда он сам захочет, и заканчивается тогда же, и ни одна из этих цифр — не двенадцать часов ночи. Иногда он злится на Хауса. Наверное. Он все еще не до конца уверен в своем умении испытывать злость. Но это, пожалуй, на нее похоже. Потому что Чейз может сутками не появляться дома, не есть, не принимать душ, про сон вообще говорить не приходится. Потому что Лукас вынужден тайком шнырять по больнице, прячась от Кадди и Формана, часами выслушивать Хауса, которому нечем заняться на рабочем месте, пока его врачи с ног сбиваются. И после всего этого он заходит в комнату отдыха, гремит посудой и тарабанит по стенам тростью. Иногда он ведет себя так, как будто ему нужна не команда, а глядящие ему в рот слушатели. Как будто он всегда загодя знает разгадку, а им просто благодушно дает шанс себя проявить. Иногда так и правда бывает, но… иногда нужно уметь признавать, что ты воспитал себе достойную смену. Только куда более приятную. Чейз вздрагивает и все-таки просыпается. Лукас чувствует это по тому, как напрягаются его мышцы, еще до того, как Чейз открывает глаза. Почему-то становится досадно. Наверное, за сон Чейза Лукас бы боролся вместе с его организмом. Хаус говорит что-то про МРТ и вылетает из комнаты. Дверь, конечно, закрывает так, что услышал даже его любимый коматозник. Чейз вскакивает, чуть не падая с дивана. Растрепанный, сонный, растерянно смотрит на Лукаса. Выглядит разбитым и совершенно несчастным. Наверное, будь Лукас хоть отчасти Хаусом, встал бы прямо и сказал: «Твоя тирания окончена! Мы больше не твои рабы!» и, надев солнечные очки, ушел, не обернувшись на взрыв. Но почему-то Хаусу так не обычно не говорят. В особых случаях, когда совсем уж до крайности доходит. То ли не заведено, то ли боязно, то ли непривычно. У Лукаса свои методы, свои порядки и свои пути отхода. — Уйдем по английски? — А пациент? — Он умирает? Чейз не знает наверняка. И на всякий случай не отвечает ничего. — Будет умирать, позовут. По дороге домой Чейз так и не просыпается до конца. «Домой» — все еще непривычное и слишком интимное слово. Лукас чувствует себя так, как будто подглядывает за чьим-то семейным обедом с холодной улицы. И официального «домой» пока тоже нет, просто Чейз живет ближе к больнице, и район лучше, и просто почему-то так получилось. У Лукаса есть две полки и пять вешалок в шкафу. Чейз купил удлинитель, потому что розетка у кровати всего одна. А еще у них общий шампунь. Может быть, с этого начинается дом. Об этом можно спросить у Хауса. Можно, конечно, но не нужно, потому что Хаус никогда не ответит по-человечески — он так не умеет. Можно спросить у Уилсона. Спросить, начало ли это, или они вообще все делают неправильно, и надо было встать на одно колено, открыть бархатную коробочку с ключом и сказать: «Давай съедемся». Слова с одной стороны и не нужны вовсе, потому что без них все слишком понятно, а с другой… Лукас имеет право быть сколько угодно неуверенным, в конце концов, раньше он проникал в чужие дома только без разрешения. Лукас надеется, что вешалок, удлинителя и шампуня достаточно для того, чтобы официально обозначить место. А в сущности, оно ему и не нужно. Свой дом он уже нашел.