We fell in love in October

В комнате пахло сладким дымом от только что потухшей свечи и был слышен едва уловимый звук октябрьского дождя, небрежно заправленная за ухо прядь каштановых волос в который раз упала прямо на острую щеку и закрыла редкие веснушки. Раздражённо, но не имея никаких сил на то, чтобы злиться, владелец сонно потянул холодную руку к своему лицу и опять всё поправил. — Ты скоро? — послышался неприятный голос из соседней комнаты, который слегка привёл нашего героя в чувство, — если ты опять опоздаешь и я увижу замечание в твоём дневнике, Никита, можешь даже не рассчитывать на что-либо хорошее! Лицо парня недовольно скривилось, но он всё же решил послушать мать и поторопиться: оставалось полчаса до начала уроков, а он ещё даже не вышел из дома. Никита ненавидел посещать место под названием школа, но делал это только по одной простой причине. И нет, это было не желание получить аттестат и поступить куда-то, не любовь к общению с так надоедающими сверстниками или, ещё того хуже, учителями, и даже не угрозы матери о всевозможных "наказаниях". Эта причина каждый раз ждала его в холодной раздевалке по утрам, чтобы потом вместе пойти в класс, незаметно улыбалась уголками губ и щурила глаза от смеха, но даже этого хватало для сотни бабочек в животе, а может и тысячи, миллиона... Эта причина не любила укладывать свои белые, как снег, волосы, которые так забавно топорщились в разные стороны, не любила странную и совершенно некрасивую школьную форму, не любила всё это место точно также, как и Никита, но при этом каждый раз приходила туда в отличном настроении. И этот день не был исключением. Рассматривая серые пальто на кривых вешалках, эта "причина" была поглощена ожиданием, как вдруг дверь наконец-то распахнулась и на пороге гардероба появился он. — Доброе утро, — улыбнувшись, с неким облегчением сказал Никита. — Ха-ха, доброе. Я уже думал, что нам опять придётся опоздать, — на этих словах чудо с белоснежными волосами, имя которому Глеб, подошло к парню и заключило его в свои тёплые объятия, по которым они оба так соскучились за выходные. И Никита в глубине души понимал, что для него эти объятия были далеко не дружескими, и что за последние два года ему всё чаще хотелось находиться в тепле своего приятеля и никуда, никогда не отпускать. Но, к сожалению или к счастью, тот не мог читать мысли второго, из-за чего очень сильно боялся быть отвергнутым. Он и дальше продолжал врать самому себе, пытаясь доказать, что они просто друзья, мучая себя этим изо дня в день. Уже сидя на первом уроке (это была география, так что благодаря лояльному учителю можно было заниматься своими делами), Никита всё никак не мог выкинуть из своей головы поток терзающих его мыслей. Из его сознания всё никак не хотел выходить образ парня, чьё лицо полностью усыпано смешными веснушками, парня, который так любил чёрные худи, что смотрелись ещё более тёмными на фоне его белоснежных волос, парня, которого он знает уже так давно. Всё больше и больше осознавая, что он не в силах продолжать терпеть это, Никита решил, что сегодня, во что бы то ни было, он должен сообщить Глебу о своих чувствах, которые с каждым днём, кажется, становились всё невыносимее. В эту же минуту он вырвал из уже исхудавшей тетради лист и неровным почерком, хотя и стараясь выводить каждую букву, написал: "Встретимся после этого урока в нашем месте. Нужно поговорить." Аккуратно сложив бумажку в нечто, подобное прямоугольнику, он шёпотом окликнул сидящую перед ним одноклассницу и попросил её передать это "письмо" другу. Та, хоть и окинув его странным взглядом, всё же взяла листок и протянула его Глебу. Никита не смотрел, что было дальше, сейчас ему хотелось просто провалиться сквозь землю, а точнее, деревянный пол школьного кабинета, и больше никогда не появляться здесь. Но что сделано, то сделано, поэтому ему осталось только ждать конца этого бесконечного урока. Что он имел ввиду, когда писал "наше место"? Дело в том, что они вдвоём очень любили сидеть на переменах в небольшой комнатке за актовым залом, первоначально созданной в гимназии для того, чтобы хранить различный реквизит для школьных концертов, костюмы и прочую ерунду, но, почему-то, никто этим не пользовался, поэтому мальчики были практически единственными, кто там появлялся. Конечно, иногда приходилось натыкаться на завучей или других учителей, которые считали, что те прогуливают уроки (хотя, если говорить честно, так иногда и было), но такое случалось крайне редко. И вот, наконец-то, если Никиту не обманывал его собственный слух, в коридорах прозвучал пронзительный звонок и тот, самым первым выбежав из класса, направился в то самое место. По пути туда его ноги путались на каждом шагу и всё тело, кажется, перестало слушаться, он даже врезался в какого-то младшеклассника, попросту не заметив того и чуть не повалив на пол. Зайдя в комнатку, он сел на старый шатающий стул, который, наверное, раньше стоял в каком-то классе, поставил рядом чёрный портфель и стал ждать. Глеб появился где-то через минуту, но для Никиты эта минута, по ощущениям, длилась явно не меньше целого часа. — Представляешь, меня на олимпиаду по географии хотят запихнуть, а всё только из-за того, что... — начал было с возмущением рассказывать Глеб, но, увидев весьма тревожное состояние своего лучшего друга, остановился и посмотрел на того вопросительным взглядом. Никита, заметив это, начал нервничать ещё больше, но как мог старался скрывать своё состояние и попытался выдавить из себя улыбку, однако получилось ещё хуже, чем было. Тогда он, поняв, что медлить больше явно нельзя, приподнялся со стула и тихо, почти шёпотом, сказал: — Слушай, дело в том, что... Я, кажется, люблю тебя. Я понял это ещё в прошлом году, постоянно пытался прогнать от себя эти мысли, это ведь так... странно? Я прекрасно пойму твой отказ, но я просто должен был тебе это сказать, потому что мне с каждым днём становилось всё тяжелее и тяжелее от этого. Прости меня, пожалуйста... — эти слова Никита сказал, можно считать, на одном дыхании. Его голос дрожал так, как будто это и не Никита был вовсе. В один момент и следа не осталось от того смелого, непоколебимого парня, которому, казалось бы, никогда не бывает страшно, который, как казалось всем, никогда не волнуется и не переживает ни о чём. И вот он тут, стоит в маленькой комнате перед своим лучшим другом и хочет сгореть со стыда прямо на месте. Глеб замер. На его лице явно читалось огромное удивление, непонимание происходящего и... радость? Всё вокруг как будто покрылось тонким слоем белой размытой пелены, он не до конца верил и осознавал реальность, на секунду ему показалось, что это была какая-то глупая шутка или сон, но, ещё раз посмотрев на своего пока-ещё-друга, он полностью убедился в обратном. Сам до конца не понимая, что делает, он подошёл к однокласснику так, что тот оказался практически прижатым в угол, и, обоперевшись одной рукой о стену, находившуюся позади Никиты, наклонил свою голову таким образом, что их лица были теперь до неприличия близко друг к другу. Казалось, их сердца сейчас напрочь вырвутся из груди, а воздух в лёгких попросту закончится. И в какую-то секунду мягкие, дрожащие губы сомкнулись друг с другом. Если бы тогда их спросили, какой момент бы они хотели навсегда сохранить в своей памяти, чтобы потом заново и заново переживать его, каждый из них назвал бы именно этот. Боясь, что он что-то понял не так и сейчас может потерять самого дорогого человека в своей жизни, Глеб неловко отстранился и посмотрел в глаза Никиты. — Прости... — начал было говорить тот, как вдруг почувствовал, что его волосы взлохматили чужие пальцы, и, заметив перед собой залившееся краской, безумно глупо улыбающееся лицо, втянул его обратно в поцелуй. — Теперь я люблю осень. И тебя, конечно, больше всех на свете. И было уже непонятно, кому какие принадлежат слова.