Погрешность в расчётах

Жёлтое пятно с рваными чёткими краями, будто границы на контурной карте, растекается по потрескавшемуся потолку причудливой лужицей. Кисаки смотрит на него уже так долго, что ему начинает казаться, будто форма пятна меняется, контуры приобретают какие-то узнаваемые черты, но всё это лишь наваждение, тающее стоит только моргнуть. Пальцы с аккуратно обстриженными ногтями постукивают по приятному холоду пистолета. Тук-тук-тук, тук-тук. Ожидание раздражает. Тем более в таком месте. Где вообще Ханма раздобыл эту богом забытую захолустную квартирку? Они вполне могли бы позволить себе отель или гостиницу с приличными условиями, но этот лис умудрился убедить Кисаки, что скрыться в старом квартале на окраине и вообще не светить лицами будет безопаснее. По непонятным причинам Ханма — единственный, к кому Кисаки вообще прислушивается. Что-то в нём имеет над Теттой необъяснимую, почти магическую власть (даже несмотря на то, что Кисаки во всю эту херь предпочитает не верить). И это тоже бесит до зуда на кончиках пальцев, потому что Кисаки не нравится, когда у него хоть какая-то мелочь не под полным контролем. В случае с Ханмой, его и мелочью не назовёшь, но он полезен и он точно-точно в расчётах Кисаки на своём месте, а оттого ещё больше непонятно, в чём кроется причина этой странной слабости перед ним. Это не их длительное знакомство и не какое-то манипулирование: Ханма в этом неплох, ему нравится вести игры с людьми, но он понимает, что Кисаки слишком умён, чтобы вить из него верёвки. Это не сексуальная связь, которая присутствует здесь, только пока обоим удобна такая взаимовыгода. Кисаки уверен, что может разорвать их отношения в любой момент. Сразу же, как только Шуджи из полезной пешки превратится в мусор на пути к его целям. Он и бровью не поведëт. Если нужно будет — избавится. Бесполезные инструменты нет смысла хранить. — Киса-а-аки-и-и! Бездельничаешь? Я купил похавать! Улыбающееся лицо Ханмы, наклонившегося над Кисаки, возникает в поле зрения вместо жёлтого пятна, он шуршит пакетом и слегка щурится. Скользкий и раздражающий, как и всегда. Завитки его дурацкой челки забавно спадают на круглые очки. — Какая-нибудь информация? — не удостоив ничего из слов напарника ответом, Кисаки стягивает с груди пистолет и садится на продавленной кровати, которая издаёт жалобный скрип под его весом. — М-м, — Ханма качает головой, сбрасывая с себя щегольский черный пиджак и небрежно оставляя его на спинке стула. — Хидэяма у себя там в кресле скис уже, пытаясь понять, куда это мы исчезли. Прикинь, они уже думают, ты заграницей! — Тем лучше. Ввязываться в конфликт с ними не входило в мои планы. Кисаки недовольно цокает языком и хмурится. Это Ханма втянул их в разборки якудза, замутив за его спиной какую-то аферу с наркотой. Теперь он послушный и ласковый, как выдрессированная псина, пока пытается загладить свой косяк, и Кисаки не пустил ему пулю в голову только по той причине, что Ханма всё ещё полезен, несмотря на ебланскую черту совать свой длинный нос, куда не следует. Осознав, как разозлил Тетту, Ханма так озаботился тем, чтобы самому же эту кашу расхлебать и заодно задобрить своего босса, что порой это доходит до абсурда. Их детские игры в янки закончились уже давно, но Ханма будто всё ещё пребывает где-то там. Слишком просто ко всему относится, игнорирует ответственность за свои поступки, для него это всë – будто партия в мафию, которую он вполне успешно ведёт, благодаря просто невероятному умению владеть собой и, как ни парадоксально, не серьёзному отношению ко всему вокруг. Электрический чайник начинает гудеть, согревая воду. Ханма, что-то напевая себе под нос, вертится над кружками, ответственно наполняя ситечки заваркой. Усвоил, что, несмотря на паршивые условия их нынешнего обиталища, Кисаки по-прежнему предпочитает только свежезаваренный крупнолистовой зелёный чай. — Они прочесывают отели люкс-класса, — вдруг выдаёт Ханма, взмахнув чайной ложкой. — Думают, что люди нашей породы в мелкой дешёвой квартирке прятаться не станут. А я вот в своей жизни в каком дерьме только не побывал, мне клопы уже проблемой не кажутся. А, Кисаки? — Завязывай трепаться попусту, — отмахивается Тетта и усаживается за стол. Болтовня Ханмы — что-то вроде его защитного механизма. Когда чувствует, что проебался, начинает трындеть без умолку. Последнюю неделю, что они торчат здесь, дожидаясь удобного случая свалить, Шуджи треплется обо всём подряд с потрясающим мастерством, сдабривая это обильной порцией лести скромной персоне своего босса. То ли он подлизывается, то ли пытается загладить вину — Кисаки, в сущности, без разницы. Но это поведение кажется... милым. Пошлое слово, существование которого Кисаки предпочитает вычеркнуть из своего личного словаря, вот только по отношению к Ханме оно порой возникает в голове само собой. Это допустимая погрешность в расчётах, но в том, насколько допустимо рациональным умом каждый раз проскакивающее яркими искрами на задворках сознания желание сжать бедро и притянуть к себе для поцелуя, Кисаки уже не уверен. Он молча наблюдает за тем, как его верный подельник скрупулёзно отмеряет количество заварки, затем доливает кипяток. Кончик языка прикушен и едва проглядывает между поджатых губ, плоские костлявые ладони с жилистыми пальцами и чёрными пятнами тату порхают над столом со знанием дела, будто Ханма всю жизнь был первоклассным дворецким, перемешанные друг с другом вьющиеся пряди покачиваются от каждого движения, и сколько бы Ханма не заправлял их — неизменно спадают на левый глаз. — Что будешь, Кисаки? Тут, эээ, посмотрим... Стандартное бенто: рис, овощи и сосиски; заварной рамен — знаешь, по-моему, откровенная параша на вкус; о, ещё есть жареная курица— — Ханма. — Ась? — Наклонись. Ханма смотрит недоумевающе пару секунд, после чего уголки его губ ползут вверх, придавая лицу до омерзения довольное и лукавое лисье выражение, и он послушно наклоняется над Кисаки. Тот перехватывает его за ублюдочно дорогой галстук, дёргает на себя и целует. Ханма на вкус как его пижонские сигареты с кнопкой, терпкий и горьковатый, но в нос бьёт его сладкий густой парфюм — что-то древесно-цитрусовое, и это создаёт головокружительно необычное сочетание. Такое бывает, только если целоваться с Ханмой. Не отрываясь от суховатых губ, Кисаки поднимается с места, укладывает руки на загривок и прокатывается по торчащим позвонкам. Шуджи до ужаса долговязый и нескладный: лебединая шея, вытянутое лицо, пальцы похожи на паучьи лапы, кости торчат в самых неожиданных местах, лопатки и вовсе выпирают так, словно при рождении у Ханмы должны были проклюнуться крылья. Демонические или ангельские — уже другой вопрос. Порой, когда он разложен на простынях под Кисаки, отчаянно цепляясь за края подушки и выгибая тонкую спину, и правда кажется, что из-под кожи сейчас выскользнут, легко разрезая плоть, самые настоящие крылья. Кисаки тогда давит на поясницу, и Ханма податливо выгибается сильнее, но мистического преображения так и не происходит. Только рассыпанные по подушке волосы, агония удовольствия, дрожащие ноги и глухой стон. Раздражающе длинный Ханма наслаждается тем, что у Кисаки быстро затекает шея, любовно поддерживает за талию и, играючи, отклоняется, вынуждая ведомого за желанным поцелуем Тетту приподняться на цыпочки. Бесит до скрежета зубов. Он посмеивается в губы, когда его дергают назад за галстук, поглаживает поясницу, скатываясь к ягодицам. До кровати они добираются вслепую, по пути оставляя где-то две пары очков. — Послушай, Кисаки, — Ханма судорожно втягивает воздух и отгибает голову, подставляя длинную шею под поцелуи и алеющие метки, — я, вообще-то, жрать хочу. — Захлопнись. Не беси меня. Шёлковый галстук небрежно летит на пыльный скрипучий пол, вслед за ним дорогая рубашка. Никакой пощады пижонским вещам. — Н-н... Нет, правда! Ах! Я с утра толком не ел. Не хочу сказать, что предпочту тебе еду, но, нх!.. — Ханма выгибается навстречу скользящим по плоской груди губам, — но у тебя ведь не упадёт, если у меня внезапно заурчит в животе, правда? Кисаки раздраженно дергает бровью, пока Ханма избавляет от рубашки и его. Взгляд цепляется за небрежно брошенный на журнальный столик пистолет. — Клянусь, если ты не завалишь ебало, я пущу тебе пулю прямо в глотку. Угроза отчего-то вызывает на лице Ханмы блудливую довольную улыбку. Он хмыкает и ведёт тазом, вжимаясь в чужой пах своим. — Теперь это так называется? — на недоумение Кисаки его улыбка цветёт ещё шире. — Только не кончай на лицо... Ай! Заткнуть Ханму можно несколькими способами, но сейчас он бесит настолько, что Тетта применяет сразу два: надавить коленом на пах и сразу же за этим поцеловать. И Ханма отвечает так, будто только этого и ждал. За жадной войной за первенство Кисаки не замечает, как из его всегда аккуратно уложенной стрижки выбивается длинная светлая прядь, пока Ханма не начинает хихикать – щекотно. Он мягко проскальзывает этими убийственно длинными пальцами по бритому виску, заправляя непослушные волосы за ухо и завершая путь лёгким прикосновением к серьге. Его руки имеют над Кисаки необъяснимую власть, хочется тянуться к ним ещё, и иногда Тетта позволяет себе это, по-кошачьи потираясь щекой о ладонь. По несчастью, это доставляет Ханме слишком большое удовольствие, а баловать его не в правилах Кисаки. Он и так позволяет этому ублюдку слишком много, и это, на самом деле, ещё одна допустимая погрешность. Что в связывающих их отношениях допустимо, а что нет – Кисаки думает, он контролирует это от и до, пока не оказывается с Ханмой один на один, доверяясь его рукам. Наверное, все слабости уже изучены и все уловки проверены, потому что нет другого объяснения тому, как из раза в раз, даже будучи подчинённым, ведомым и во всём послушным, Ханма умудряется получать желаемое. Лукавство в его взгляде видно за версту, он знает, что Кисаки нравится, и бессовестно этим пользуется. Это уже не допустимая погрешность в его расчётах – всегда холодных и сухих, это что-то, чем руководит сердце, а не разум. Мозг не способен обработать желания, страсть и необузданное притяжение, не поддающиеся логике, не подчиняющиеся причинно-следственным цепочкам. Кисаки никогда не хотел ступать на эту скользкую дорожку чувств и эмоций, но вот он, здесь, избавив их обоих от остатков дорогой одежды, обхватывает ладонями крепкие бёдра, и от одного только блеска в чужих потемневших глазах его кровь бурлит, дыхание сбивается, а голова отказывается работать. Нельзя так, думается Кисаки, когда очередной глухой стон тонет в поцелуе, когда его тело обнимают ногами, притискивая ближе. Момент, в который рушатся любые возведённые стены, бежать больше некуда, и лишь сдавленного «К-Кисаки!», сорвавшегося с губ Ханмы, прогибающегося в спине, достаточно, чтобы хотелось думать не только о том, что он чертовски милый, но и том, что Кисаки, мать его, влип. В дерьмо, из которого выложены те самые три заветных, будь они прокляты, слова. Ханма никогда их не услышит, но Тетта, стискивая худую спину и царапаясь больно за секунду до оргазма, позволяет себе произнести их хотя бы мысленно. Ханма растекается по постели, блестящий от пота, растрёпанный и удивительно притихший. Белёсые капли застывают на его животе пролитым воском. Он всё ещё подрагивает, когда тянется за сигаретой и, вдруг лукаво ухмыльнувшись, спрашивает: – Ты это серьёзно? – А? – Кисаки небрежным движением закидывает снова выбившуюся прядь за ухо и наклоняется, чтобы прикурить. – Думал, ты следишь за языком, даже когда трахаешься. Блядь. Кисаки дёргается, роняя пепел на бледную грудь, Ханма чертыхается, чтобы отряхнуться, и вновь по-лисьи щурится, смеётся. Издевается. – Тебе послышалось. – Разумеется, Кисаки. – Он делает долгую затяжку, выпускает сизый дым в пыльный спёртый воздух. – Я тоже тебя люблю. – Катись к чёрту. – Может, теперь всё-таки поедим? Пожалуй, Кисаки придётся пересмотреть все свои хитроумные планы и стратегии на будущее, включив в них Ханму не как погрешность в своих расчётах, а как одну из ключевых фигур, которая будет с ним бок о бок до самого конца.