Строящие коммунизм мыши идут на ходулях из бутылок балтики 9 в Архангельск

— Ты сейчас спишь? — доносится взволнованный шепот из динамика. Перо из подушки назойливо колет локоть. За окном чуть светлеет небо. Который час? — Даю одну попытку на ответ. В чем дело? Сколько времени? — сонно спрашивает Даня, медленно переворачиваясь на бок и перекладывая руку с раздражающего пера на одеяло. — Сколько вопросов, а можно не отвечать, — тихий смешок щекочет ухо. Слышно, как Айзек тяжело вздыхает и чем-то шуршит. — Нельзя, выкладывай ваще все, — растягивая гласные, с улыбкой тянет Даник. Конечно, это в его стиле. — Как с тобой сложно, — хнычет Айзек, но тут же продолжает, — время четыре пятьдесят три, рассвет через пятнадцать минут, а у меня все по-старому, — и снова тяжело вздыхает. Даня устало трет глаза тыльной стороной кисти и уставляется в потолок на криво прилепленную звезду. Уже сбился, который это по счету ночной звонок от Айзека за этот месяц. «Что-то зачастило совсем» думает и начинает выбираться из постели. Одеяло сползает с плеч, перекашивая футболку на одну сторону, а после падает на пол. Накинув на кровать плед и косо-криво его расправив, Даник сонно засеменил к столу. — Я ща приду, не кипишуй-ай блин, — шипит парень в телефон, потирая ушибленную лодыжку. — Опять ударился? — со смешком спрашивает Айзек. — Не опять, а снова, — смеется Даня. — Ну тогда я ставлю чайник, — заканчивает Айзек и сбрасывает звонок. «Научить бы его манерам» думает парень, надевая поверх футболки клетчатую рубашку. Локтем сгребает со стола всякую мелочь в рюкзак, топает на кухню за любимыми ватрушками Айзека, а оттуда в прихожую. На телефон прилетает сообщение «там дождь недавно прошёл, не утони в луже». Ох, как мило с его стороны. Ведь если Даник захлебнется в луже, то некому будет таскать Айзеку ватрушки. А там только Бера остается, а она вообще за тридевять земель живет. Даня открывает дверь подъезда ногой и, обходя лужи, скорым шагом направляется по заученному маршруту к дому Айзека. Выйти из двора, обогнуть магазин, свернуть в кусты на заросшую дорожку, семь минут идти мимо абрикосов и вишневых кустов, выйти к старому двору, пролезть через дырку в заборе и выйти к подъезду. Не так давно они обменялись дубликатами ключей от домов друг друга для вот таких экстренных ситуаций. — Айс? — кричит Даня сразу с порога, на что получает тишину в ответ. Ладно, он привык, но пусть хотя бы в коридор выползет. Парень быстро скидывает олдскулы и оглядывает квартиру. Поправляет кофты на вешалке, создавая видимость порядка, и топает на кухню. В кладовую заглянет потом, он еще жить хочет. Кухня встречает Даню горой чайных кружек в раковине и столом, заваленным какими-то то ли набросками, то ли чертежами чего-то постапокалиптического. Наспех перемыв чашки, Даня сдвигает листы на табуретку и кладет на стол пакет с выпечкой. «Я утону в луже, а он в кружках и бумаге. Зашибись перспективы» нервно хмыкает парень и двигает в комнату. Дверь с тихим скрипом открывается, пуская Даника в отдельное царство хиккующего Айзека. Тот, в свою очередь, сидел около окна на подушке и устало пялился на дверь, из-за которой выглядывал Даня. Никаких слов, им достаточно малейших жестов. Айзек медленно сползает с подушек, поднимая вперед руки, а Даня уже скорым шагом подходит и заключает того в объятия. Простояв так какое-то время, они оседают на пол, а время замирает. Из окна перестает дуть ветер, птица за стеклом перестает петь, а солнце останавливается на небе, показавшись лишь на половину. — Я там принес ватрушки, — Даник первым нарушает продолжительную тишину громким шепотом. А после слышит недовольное ворчание откуда-то из сгиба шеи: — Вот надо же было всю атмосферу испортить упоминанием еды, Дань! — после короткого возмущения Айзек убирает руки с лопаток парня и с упрёком смотрит на него. — Теперь я есть хочу. Вот что ты наделал, так хорошо сидели, — и скорчил кислую мину. — Что я наделал? Не дал тебе умереть от голода и лавины из кружек и твоих работ. Давай, все, двигай на кухню, у меня ноги затекли, — отвечает Даня, потирая колени. Айзек наконец встал, потянулся и неторопливо поплыл на кухню. Даник проводил его темный силуэт (почему темный? а потому что свет в этом месте — штука редкая, как заготовка для оружия в геншине) печальным взглядом и решил тоже выдвигаться. Пока на кухне закипал чайник, Айзек перекладывал выпечку на тарелки, а Даня расставлял кружки. За окном уже полностью рассвело, и свет лениво скользил по комнате, отражаясь в стекле фоторамок на стене. Айзек хранил их, как воспоминания об Архангельске и семье. Даня пару раз спрашивал у него насчет фотографий, но тот говорил мало и неохотно. Возвращение в те моменты жизни не приносили ему особой радости, но и отказаться от них он тоже не мог. Слишком дорого, а почему именно объяснить не мог. От горячего чая в кружке идет пар, ватрушки пахнут ванилью, а за окном накрапывает дождь. Даня по-настоящему любит такие моменты. Они ничем не примечательны, но от них тепло в душе разливается, вытесняя грусть, накопившуюся за те несколько дней, когда они не виделись. Очень странное чувство, будто дежавю, ежится где-то под сердцем. Он знает, что сейчас Айзек потянется к ватрушке, согнув указательный палец, потом склонит голову в бок и уставится в магнитики на холодильнике, ожидая расспросы про сон. — Что же тебе привиделось на этот раз, мой юный Стропикаро, — начинает Даник, отпивая из кружки. — Небось чудища невиданные да существа немыслимые. — Прекращай паясничать, там люди умирали, — лениво отпирается «Стропикаро», помахивая надкусанной ватрушкой. — А это наказание тебе от сил небесных за проделки твои, — Даня откидывается на спинку стула, — ибо нельзя круглые сутки за компом торчать. Ты щас реально на вампира смахиваешь. Эдвард Каллен оценил, — и показывает «класс» рукой. — Ты это моему заказчику скажи, — хнычет Айзек, — он совсем лютый! Тут не так, там не так, «а вот тут детальку забыли, — корчит лицо в недовольную гриммасу, — я уже задолбался! Думаю, да иди ты лесом со своим проектом, я жить хочу, — и заканчивает свой гневный монолог, агрессивно кусая ватрушку. — Представь, что заказчик это ватрушка и откуси ему голову, — шутливо подсказывает Даня. — Тогда я лучше выкину её в мусорку, — Айзек делает страшные глаза и демонстративно замахивается рукой. — Эй, полегче, я для кого старался? Для ведра мусорного что ли? — Даник привстает и наклоняется через стол, опуская на него руку Айзека с ватрушкой-заказчиком. — Окей, я ценю твой труд. Но для этого заказчика будет отдельный котел в аду. А ватрушки вкусные, где покупал? — Обижаешь, — хмурится Даня, — я сам делал. А по поводу котла напиши Аиду в директ, может он принимает индивидуальные заказы. — Не произноси это слово в моем присутствии, — Айзек картинно прикладывает руки к вискам, делая страдальческое лицо. — Табу? Как скажешь, — Даня с улыбкой запивает ватрушку чаем и думает, что шутка про Аида была хорошей. А Айзек в то время смотрит на мамкиного шутника из-под крашенной челки, запивая улыбку чаем. Из-за дождевых облаков наконец вышло солнце на утреннее небо, заливая кухню светом. Даня сидел спиной к окну, а солнечные лучи скользили по его волосам, создавая то ли сияние, то ли переливы, Айзек объяснить не может. «Только нимба не хватает» пронеслось мельком в голове. Даня все еще думает о шутках и новых каламбурах, а Айзек думает, что любит не игры и не чай, а того юмориста без нимба, сидящего напротив него.