Как мы провели это лето

В Девяткино было полно народу. Это такая платформа, в Питере. Раньше она торчала бетонным надгробием посреди поля, теперь вокруг нее муравейники из многоэтажек, даже дышать нечем. Выросли буквально за пару лет, как грибы. Ник поставил тяжелые пакеты, полные колы, чипсов, сухариков и сладостей. Мама неодобрительно покосилась на его ношу, но ничего не сказала. Ник отвернулся. Он ехал в глухомань на неопределенное время, поэтому имел право брать с собой всё, что вздумается. Хорошо, что он додумался спрятать пачки сигарет по упаковкам Доширака. Бабульки, мамаши с детьми, велосипедисты, туристы с огромными рюкзаками, люди с собакой, люди без собаки — всех одинаково жарило утреннее солнце. Его маме было холодно, она куталась в кофту и тоже отводила взгляд. Ник с мамой и папой был в ссоре. В принципе, эта ссылка на природу и была его наказанием. Отцу надо было выдохнуть и подумать, а ему стоило бы исправить свое поведение. Ну, и еще они везли бабушку на дачу. Точнее, прабабушку. Эта бойкая старушка передвигалась с двумя палками и улыбалась всем подряд. Недавно ей стукнуло девяносто шесть. Ник и не рассчитывал до этих лет дожить. Они загрузились в электричку, едва успев занять места. Ник остался в тамбуре с тремя пакетами, двумя сумками и рюкзаком. Его мама везла целую косметичку, фен и завивалку. Еще кучу нарядов, две пижамы, даже платье. Зачем? Там ходить-то некуда. Знай себе лежи на кровати да телек смотри. Доступные пару каналов. Под музыку из наушников мимо проносилась чужая жизнь. Сначала высокие дома, потом ТЭС, потом — озера. Глаза стали слипаться, Нику нестерпимо хотелось погладить собаку, которую крепко прижимала к себе пучеглазая пассажирка с походным рюкзаком. Лес. Высокие сосны. Песчаные берега. Военная часть. Маленький посёлок — Сосново. Снова озера. Вуокса. Сосны. Плеча коснулась мамина рука, заставив Ника крупно вздрогнуть. Ее рот открывался без звука, и тогда Ник вынул наушники. Мама закатила глаза и поджала губы. — Ну тогда и стой. Ник ничего не понял, нахмурился и снова стал слушать музыку. От маленькой станции с одним путем для поездов до их домика было идти минут десять, и этот путь оказался самым тяжелым в его жизни. Он окончательно задолбался нести поклажу, под кроссовками скользили корни, шишки и сухие иголки. Он еще беспокоился за бабушку. Упадет — не соберут больше. На участке их встречал Васьков-старший. У Васьковых они снимали домик за символическую плату, делили поровну урожай яблок, кабачков и брусники. И уличный сортир. Он тут же принялся обнимать маму, будто они старые знакомые. На самом деле, Васьков их немного достал. Ну, судя по рассказам отца, пока они еще с Ником общались. Это был улыбчивый мужчина с большим пузом и голубыми хитрыми глазами. Как у бывшего военного, у Васькова-старшего был специфический юмор. — Ого! Ну ты и вырос! На ГМО небось! Тебе сколько лет, уже тридцать? Жена, дети? — и он огромной тяжелой рукой ударил Ника по плечу так, что тот пошатнулся. — Здравствуйте, Антон Михалыч, — улыбнулся Ник, сверкнул брекетами на солнце. — Мне уже шестнадцать. — Ля! Прям как Генке. Я и забыл, шо вы ровесники. Ты сколько к нам не приезжал-то? Ну ладно, давайте, бросайте баулы свои и дуйте к нам. Я такую картошечку с грибами наделал. И рюмочку, рюмочку за вас! Этих рюмочек у Васькова-старшего было слишком много. Нику нравился дом Васьковых. Это была старая финская дача на большом поднятии от земли, и с окон виднелось небольшое местное озеро. На широких перилах можно было даже лежать и загорать, а на веранде блестели гирлянды. Обжитое жилище, сделанное с любовью. Ник достал из рюкзака сверточек со шлепками и едва слышно ругнулся. Впопыхах сунул старые мамины тапочки, розовые с бабочками. Осмотрел свои ноги. Ну класс. От папы точно огребет, да и мама уже недовольно косится. Васьков-старший вовсю суетился на маленькой кухне. Газовая плита, вставленная в старую печку, приятно посверкивала в полумраке. Сквозь сосны никак не мог просочиться полдень. По телевизору крутили новости, и Ник поморщился. Опять про Беларусь с коронавирусом слушать. — Генка! Ганимед! Геннадий! Геныч! Крокодил! — громыхал Васьков-старший, одной рукой наваливая им картошки с грибами, а другой, не глядя, открывая бутылку водки. — Ты всё еще спишь, шо ли? Тарасенко приехали! Иди гостей потчевать! Ник уткнулся в тарелку. Они с Генкой были друзьями детства, еще в те времена, когда он проводил тут всё лето. Потом их пути разошлись, они даже не были подписаны друг на друга «ВКонтакте». Меньше всего Нику сейчас хотелось, чтобы их лбами сталкивали. Они успели выпить по рюмочке, правда, маме и Нику налили только мультифруктового сока. Васьков-старший расспрашивал маму о житье-бытье, словно это они давно не виделись. Мама, вообще-то, любила приезжать на дачу и пропадать с апреля по октябрь, а еще тащить их с сестрой на каникулы. Хорошо, что Ник взбунтовался еще после пятого класса. Он бы тут со скуки умер. Лизка должна была быть вместо него. Но у нее ЕГЭ, поступление и пустая квартира. Как же Ник ей завидует. — Гена! Я сейчас рассержусь. — Да иду я, иду. В дверях появился парень, лишь отдаленно знакомый Нику. Лицом точь-в-точь Васьков-старший, только худой до впалых щек и с ужасной осанкой. Нос вперед, глаза — зеленые бутылочные осколки, волосы, торчащие как попало и завивающиеся на концах, были цвета северной ржи. И в пижаме. — Здрастье, — буркнул Васьков-младший, достал из буфета свою кружку и уселся на табуретку. Ник искоса бросал на него взгляды, чувствуя, как мама рядом напряглась и с силой сжала вилку. Генка сидел с очень злым лицом, светлые брови двумя палками выделялись на смуглой коже. Он пил зеленый чай и даже не притронулся к еде, на все расспросы папы отвечал только, что никогда не завтракает. Неприятный. Так решил Ник и почувствовал себя еще более неловко. Он с облегчением убежал в их домик — неказистый, темный, одноэтажный. Внутри старые бумажные обои, ковер с оленем на стене, кружевные занавески и высокая пружинистая кровать. Он уткнулся в ноутбук. Мама пришла и тенью ходила туда-сюда, разбирая сумки и вздыхая. Бабушку было видно с окна, она сидела под деревом и читала журнал для пенсионеров. Связь нехотя ловилась и постоянно пропадала. Так и не посмотреть видео с Тик-Тока. — Чем занимаешься? — спросила мама. Это не было перемирием. Она интересовалась, только чтобы убедиться в том, что «ничем таким». Ник незаметно переключил на второй экран, где тут же выскочила книга Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Никому, Николай Алексеевич. Никому. — Читаю. Очень интересно. — Правда? А мне в свое время не понравилось. Мама начала рассказывать про свои школьные годы, про коричневый сарафан с передником, Дворец Пионеров и комсомол. Ник же думал, что слишком привык врать родителям и говорить правду в Интернете. Вообще, раньше он не столь часто лгал. Просто со временем так стало проще: никто не кричит, не устраивает скандалы, не срывает телефон звонками. Один, только один раз Ник решил сказать правду. И что из этого вышло? Дача. *** Бабушка гуляла по одной и той же тропинке уже в двадцатый раз. Знает, что скоро стемнеет и ей не разрешат. Ник поделал с ней легкую зарядку. Он любил старушку, она смешная. Она вообще не понимала, в чем дело и что у Тарасенко разлад в семье. Ему казалось, он у нее перенял привычку в любой ситуации вежливо улыбаться. — Привет. Над головой вспыхнула лампочка, среагировав на движение. В сумерках появился Генка, теперь не такой злой и переодевшийся. Он тащил с собой пакет с чем-то квадратным. Ник прошел пару шагов к нему навстречу и протянул руку для рукопожатия. Васьков-младший оказался ниже него. Он был очень, очень щуплым и сутулым, но ладонь ощущалась крепкой и шершавой. Ник поправил очки на носу, удивленно приподнял брови, когда ему отдали тяжелый пакет. — Тут такое дело, — протянул Генка. — Приехал Боря. Борю помнишь? Норм. Он привез мне кальян, но, если батя его найдет, он сначала убьет меня, затем Борю, а потом выкинет кальян нахер в озеро. Ты можешь его у себя придержать? Можем покурить, если хошь. Только ты тогда говоришь, шо он твой. Ок? — Ок. — Чао тогда, — махнул рукой Генка. — Ой, подожди. А где здесь можно покурить? — вдруг вспомнил Ник, на автопилоте потянувшись к карману кожаной куртки. — В смысле кальян? — В смысле вообще. Генка повел его к озеру, по извилистой крутой тропинке, где было легко поскользнуться на торчащих корнях. Над головой тут же включилась лампочка, на свет слетелись мошки. Солнце заходило с другой стороны, вода казалась густой, будто машинное масло. Под кустом притаилась пепельница из пластиковой бутылки. Ник оглянулся, но ни мамы, ни бабушки, ни Васькова-старшего не было видно. Он закурил, стараясь не дымить на Генку. Они молчали, только тишина была скомканной, смущенной. Им не о чем было говорить. В самом деле, не об ОГЭ же начинать разговор. «На сколько сдал русский?». Ну-ну. Ник вышел на мостки. Комаров совсем не было, а он-то думал закусают. Оглядел лодку, катамаран, привязанный цепью к тонкому стволу березы. Камыши, запоздавших уток, соседей с собакой на том берегу, рыболовные сети. Да, дышится тут совсем по-другому, не то, что в городе. Когда Ник обернулся, Генка уже шел наверх, обратно к своему дому. *** Ночью раздался звонок. Бабушка мирно посапывала на соседней кровати. Ник еще толком не проснулся, когда мама начала кричать в трубку и плакать. В воздухе повисло напряжение и предчувствие чего-то плохого. — Папа в больнице. Ему стало плохо с сердцем, — сквозь слезы выдавила из себя мама. Она не добавила фразу, которую ждал Ник, поэтому он добавил ее сам. Всё из-за него. Папу увезла скорая, которую вызвала Лизка. Сестра, перепуганная до смерти, сидела в приемном отделении Мариинской больницы и не знала, что делать. Врачи пока что ничего ей не говорили. Мама хотела ехать, да только как? Такси в деревню не вызовешь, а электричка только в шесть утра. Она начала собирать сумку дрожащими руками и раздраженно огрызаться на Ника. Проснулась бабушка, ей тоже от мамы досталось. «что случилось?» — написал Ник сестре. «я не знаю, сижу смотрю сериал вдруг шум на кухне прихожу а он лежит. я испугалась у него глаза закрыты лежит и хрипит» Ник тяжело сглотнул. У него у самого скоро руки дрожать начнут. Сначала дед, теперь отец. А они всё еще в ссоре, папа зол на него. Он живо представил их кухню, распростертое тело, опрокинутый стакан с таблетками и ядрёный свет лампочек накаливания. Его передернуло. На шум с крыльца спустился Боря. Боря был племянником Васькова-старшего, хороший взрослый парень, работяга на заводе. У него был перебинтован палец, тельняшка обтягивала такое же пузо, как у Антона Михайловича. Узнав, в чем дело, он тут же побежал до своего друга с машиной. Мама слезно благодарила, вручала этому другу деньги, от которых он, конечно же, не стал отказываться. Ник тоже засобирался, наскоро побросав в рюкзак всё самое нужное и упаковав ноут. Вдруг во весь экран телефона высветилось лицо Лизки. — Ты это, не едь, хорошо? Ник замер, едва не выронив сумку. Голос у сестры дрожал. — Ты не знаешь, че вчера было. Просто пиздец. Папа не будет рад тебя видеть. Ты только хуже сделаешь. Не едь, хорошо? После их конфликта отец ушел из дома. Ему не к кому было идти, поэтому он снял комнату в отеле у метро и жил там двое суток, пока Ник с мамой и бабушкой не уехали на дачу. Ник рассчитывал, что случившееся хоть немного сгладит образовавшиеся углы. Видимо, зря надеялся. — Он меня ненавидит, да? — Пока не знаю, — после недолгого молчания ответила Лизка. — Только маме не говори, че я тебе сказала, хорошо? Ник остался. Ко всем предлогам добавилась бабушка, за которой некому было присмотреть. Старушке самой стало плохо от волнения за своего внука, Нику пришлось уложить ее и мешать на кухне корвалол с пустырником. В темноте мелькнул свет фар, ауди прошлого века выехала со двора, увозя маму обратно в город. — Как так случилось-то? Он же крепкий мужик, папка твой. Здоровье как у быка! Он у меня тут такие температуры в бане выдерживал, ого-го! Это город его так подорвал, овощи и фрукты с Египта. — качал головой Васьков-старший. — Такой мужик мировой. А ты лицом весь в мамку свою. Ника повели в дом. Он никак не ожидал увидеть взволнованного Генку, разливающего чай и достающего с верхних полок печенье. Васьков-младший сидел на табуретке, нахохлившись, и постоянно спрашивал у своего папы, как там обстоят дела. Через три часа, когда запели первые петухи и окончательно расцвело, ауди зашумела мотором у калитки. Вернулся уставший Боря, доложил, что доехали как надо, даже лоси шоссе не перебегали. Мама, как только до больницы довезли, тут же пулей полетела. — Вот это любовь. Мне б такую, — мечтательно протянул Боря. Лизка тоже писала Нику. Врачи сказали, что всё под контролем, просто сердечная недостаточность, только их пока в палату не пускают. Мама в тихой истерике, у нее слезы и пустой взгляд в стену. Цирк. Ника сморило как-то внезапно. Силы покинули его, он не помнил, как добрел до кровати, как лег на холодную простынь. И как завернулся в одеяло, будто в кокон. ДЫМ ДА КОПОТЬ Голова была тяжелая, глаза красные и воспалённые. Он проспал до двух дня и еле заставил себя встать. Бабушка обнаружилась на веранде, завтракающая бутербродами и рассказывающая Антону Михайловичу о блокаде. Васьков-старший кивал и закусывал водку маринованным огурцом. — Те чай какой? Черный, зеленый? Зеленый с мелиссой, черный с бергамотом, — спросил Генка, пока Ник скидывал тапочки в предбаннике. — С бегемотом! Доброе утро, Колян! — крикнул с веранды его папа. Нику было все равно, он сегодня очень туго соображал и бегемота в чашке бы не заметил. Он сел напротив телевизора, принес с собой испеченные мамой бисквиты. Генка оказался падок на сладкое и умял почти половину. Боря храпел в соседней комнате. — С папкой твоим всё норм? — спросил Генка невнятно, хлюпая чаем из блюдечка. Он дождался кивка Ника и кивнул. — Лады. Ник обиделся на свою семью. Лизка осторожничала в общении с ним, как будто он прокаженный. Мама ставила стенку между ним и папой. Когда отец очнулся, он даже обрадовался, что Ник не с ними. «Я бы выгнал его из палаты к черту! Чтобы он своими грязными ногами тут не стоял!» Папе после маленького буянства стало похуже, врачи посоветовали не волноваться, а маме — не вспоминать про сына. Так ему доложила Лизка. Отличная идея, просто замечательная. Поэтому Ник дулся и тоже предпочитал игнорировать их существование. — Погнали на перешеек, шо ли. Они вышли из дома в неловком молчании. Ник вообще терпеть не мог, когда старые друзья объявлялись. Нити, которые связывают людей, с течением времени ослабевают и обрываются, и восстановить их невозможно. Он ненавидел, когда начинали вспоминать прошлое. Ой, а помнишь, как мы на тот День Рождения ходили к клоуну в Макдак? Нет, не помнит. Всегда наступает момент, когда дети встречаются во дворе в последний раз. И дублировать детство не нужно. Вот, например, он помнил Генку совсем другим. Тощим шалопаем, который много бегал и громко хохотал, который сорвался с тарзанки и получил сотрясение, который бил крапиву палкой, боялся в озере пиявок и падал с лодки вслед за пойманным карасем. И Генка, наверняка, помнил Ника другим. Еще без очков и брекетов, мальчишку, ненавидящего читать, зато занимающегося каратэ и виолончелью одинаково хорошо. Который плакал, когда разбивал коленки, лез в драки, на спор пытался поймать уток и однажды улетел с ансамблем в Лондон и больше не писал и не звонил. Васьков-младший на ходу сорвал яблоко с дерева и аппетитно вгрызся в мякоть. Нику яблоки было нельзя, поэтому он просто закурил. В них не узнавались те дети с фотографии. Только немножко разгильдяйства сохранилось за Генкой, а за Ником — баранье упрямство. Они закрыли за собой калитку и вышли в душный день, прятаться от солнца в тени деревьев и прохладе водоема. Они шли неспешно, дыша полной грудью. Где-то вдалеке вопила малышня. Лаяла собака. Пел свиристелю соловей. Плескалась в озере рыба. — Чо, в городе-то веселья, небось, поболее будет? Ты все еще в центре живешь? Ля, круто. А у нас теплицу от школы снесли. Огорода нет теперь. Ник угукнул и разговор не поддержал. Он достал телефон и фотографировал красивую природу. Небольшой островок земли, поросший соснами, постепенно сужался и переходил в перешеек между двумя озерами. Чтобы перейти на другую сторону, надо было попрыгать по камням. Ник с сомнением посмотрел на камни. Генка усмехнулся, стянул сланцы и бодрым горным козлом поскакал прочь, на тот берег. Ник же, стянув носки, осторожно пошел в брод, сжимая пальцы ног от холода. Теперь к мокрым ногам неприятно липли старые сухие иголки. — Ну и ссыкло, — улыбнулся Генка. Зубы у него теперь были белые и ровные. А раньше не доставало, как минимум, пяти. Они пошли дальше в лес, в горку. Сосновый бор был как будто бы двуслойным, корни лианами торчали с левой стороны, а с правой было второе озеро. Ни лодок, ни рыбаков. Даже помостов меньше. Почему-то тут ему не разрешали в детстве купаться. Хотя, насколько он помнил, рыба здесь вкуснее. Генка присел около куста черники, кивнул Нику головой, предлагая. Ниже было болото в виде подковы. Такая безобидная водица, кристально прозрачная и с глухой топью по бокам. А еще здесь росли самые вкусные ягоды, которые на рынке в Питере так просто не купишь. — Я жрать не буду. Буду как свинья. А у меня штаны новые. Новые штаны уже были слегка растянуты на коленях. Ник сорвал пару ягод. Сладкие. Посмотрел на свои руки — все пальцы сразу же стали фиолетовыми от сока. — Ну так а я о чем, — хмыкнул Генка. Они остановились у места, где чаще всего жгли костры и жарили шашлыки. Небольшая поляна была полностью загажена и в черных отметинах человека. Ник смотрел на всё это равнодушно, а вот Генка поморщился. — У меня батя сюда ходит убираться, когда настроение есть. Я тоже базарил со своими, шоб не гадили. Помнишь наших-то? Уварова Даньку? Фила Фролова? А Снежку Мамаеву? Снежану? Выросла такой красивой, только стерва пиздец. Они тоже тут стали реже тусить, но все равно приезжают. Да и бля, мы живем-то в Приозерске недалеко, только в школку хожу другую. Они и ща тут. Генка начал рассказывать про друзей детства Ника, напрочь не замечая его хмурую физиономию. Ну и что, что этого Уварова Даньку машина сбила, пока он на велике в ночи ехал. А Фил Фролов толстый заучка-ботан, который умеет мастерить бомбы и пользуется своей жидкой бородкой, чтобы алкаху покупать. На Снежку Нику и подавно насрать. — А тебя до сих пор бесит, когда тебя Колей называют? — Да. Ник звучит пизже. — Внатуре. — Мне тоже мое имя не нравится. Ладно еще Геннадий. Но вот Гена… Шо курила моя мать? О чем она думала? О крокодиле, когда была беременная? Почему у брата нормальное имя? А я, блин, как всегда. Я даже хотел его поменять, прикинь. На Матвея. — Такое себе имечко, — скривился Ник. — Как у пророка. Еще бы Моисей. Или Лука. Генка хохотнул. Они развернулись и пошли обратно, и всё это время обсуждали, какие имена, по их мнению, крутые, а какие так себе. Когда они пришли, бабушка Ника дремала в доме. Генка остановился и увесисто хлопнул Ника по плечу. — Ля, а давай на лодке покатаемся! Ник поправил очки на носу, немного подумал и согласился. Могут получиться классные фотки. Васьков-старший принял их затею с такой радостью, что стало даже не по себе. Про рыбалку, наверное, вспомнил. Ник топтался на мостках, когда из лодки в две руки вычерпывали воду, и пытался разглядеть щук под сеткой. Антон Михайлович лег объемным пузом, пошарил рукой и выудил рыбу. Небольшая щука билась в конвульсиях на деревянном помосте, пока не затихла. Тогда Васьков-старший кинул ее обратно в сеть и прикрыл дощечкой от солнца. — Умные, твари. Поняли, шо кто лучше прячется, тот дольше живет. Их теперь там попробуй найди. Когда Генка с Ником уселись в лодку, отец с силой их вытолкнул, только и успели вцепиться в весла. Генка уверенно загреб на середину. Ник же сидел и думал, что задняя часть лодки слишком близко к воде. Было классно. Ник полулежал, полудремал под нескончаемую болтовню Генки. Чем дольше они были вместе, тем больше у него развязывался язык. Он был как радио — без остановки говорил, не требуя ответа, только внимания. Ника устраивало. Он зачерпывал прохладную воду ладонью и изредка пытался поймать с кувшинок млеющих лягушек. Потом Ник резко приободрился после сигареты, попытался погрести сам, но ничего у него не вышло. Потом они пытались таранить уток, но птицы слишком шустрые, а лодка неповоротливая. Потом зацепились веслом за тину. Ник смеялся и тоже разговорился. Разговоры были ни о чем, часто глупые, поверхностные рассуждения, иногда пересказы жизненных ситуаций. Генка хохотал и рассказывал, как у них тут прижился гусь по имени Гога. Не долетел, видать, до Югов, его тут и с рук есть приучили, и в магазин с ним ходили. А потом он улетел и не вернулся. — А и пущай. С сородичами ему лучше. Нас он тут достал. Все время жрать хотел и гадил в огороде. Генка фотографировал Ника и на носу лодки, и гребущего, и просто улыбающегося. Он оказался терпеливым и хорошим фотографом. Его даже не удивило, что Ник так тщательно ведет свой Инстаграм, только немного обидел отказ давать ссылку на профиль. — У меня девчонка тоже любит сниматься. Я те говорил? У меня девушка есть. Ритка. Зацени. Ну? Норм такая, да? Он показал их совместные фотографии. Курносая, рыжеволосая и в модной куртке Адидас прямиком из девяностых. Ник подумал, что они довольно хорошо подходили друг другу: она такая спокойная, покладистая, со своими тараканами, конечно. И звучат даже как симфония — Ритка и Генка. Ромео и Джульетта. — Вы с ней в пару дней разминулись. Она к бабке своей на Вологодчину поехала. Там до сентября пробудет. А у тебя девчонка есть? Ник вежливо улыбнулся и помотал головой. Нет, девчонок у него нет. — Как так-то? — округлил глаза Генка. — Ты ж прям по их вкусу! Смазливый, моднявый. Или чо, в вашем Питере этом все страшные? Генка захохотал, Ник пожал плечами. Они врубили главную тему из Пиратов Карибского моря и поплыли бороздить просторы озера до тех пор, пока Васьков-старший не позвал их на рыбу. Ник без энтузиазма смотрел на копченую щуку. Он рыбу терпеть не мог, любую: жареную, вареную, с косточками и без. Генка и его папа уминали лещей за обе щеки, одинаково выплевывая косточки, только отец еще и водочки пригублял. Они все упрашивали и упрашивали его попробовать, Ник даже, поборов внутреннюю неприязнь, пожевал белое мясо и в конце концов сдался: — Антон Михайлович, а можно я со сковородки картошку с грибами доем? И салат. Можно? Вечерело медленно. Солнце на листьях больше отливало бронзовым, чем золотым, дул прохладный ветер. Они вынесли кресла под яблоню, позанимались с бабушкой физкультурой и решили закурить кальян. Ник дружил с ребятами, которые умели это делать, поэтому не боялся ни углей, ни промачивать табак. Он даже умел собирать конструкцию. Васьков-старший с прищуром наблюдал за их беготней из кухни в сад. Перед ним стояла бутылка, тарелка с остатками рыбы и радио. Немного подумав, он выкрутил музыку на полную громкость. Дело пошло бодрее. — Тетку Нельку помнишь? — спросил Генка, щипцами поворачивая угольки на газовом огне. — Мерзкая такая, мы у нее яблоки и малину воровали, пока она носом клевала. Вот она постоянно кричит, шо батя шумный. Шо правда, конечно. Ща зырь, пойдет жаловаться на то, шо дым в ее кустики пошел. Тетя Нелли действительно ругалась на сладкий запах, окутавший ее кабачки. — Еще тут этот, пердун старый, ты шо, Генка, забыл? — сказал Боря, с опаской поглядывая на то, как ловко Ник спускается с лестницы с раскаленными углями. — Аввакум… Или Аполлон… Или Ананий… — Акакий! — Во, пасиб, Антон Михалыч. Акакий этот тоже вечно ворчит, то не так, этак не сяк. Только друган Васьковых нормальный, дядя Миша нормальный. И водочки подгонит, и смари чо Генке подарил. С подтекстом, шо ли! Боря и Генка загоготали совершенно одинаково, как свойственно их семье, и вытащили из мешка китайский огурец. Извилистый, бледно зеленый и с небольшими пупырышками. Слишком похожий на фаллоимитатор. Ник тоже прыснул, по старой привычке прикрывая уже ровные зубы рукой. Они сидели втроем и пытались понять, где в табаке лед, а где печенье. Только горло морозило и на языке оседало. Боря откуда-то достал любимое шампанское Генки — игристый шипучий напиток, по мнению Ника, оказавшийся полной дрянью. Боря зорко следил, чтобы в их рюмочках оказывалось меньше алкоголя и хрустел чипсами. — Генка, ты чо, эксперт в этом деле? — спросил Васьков-старший. Он уже немного покачивался, глаза у него стали голубые-голубые. — В этой сладкой дряни? — Та не, бать. Это вообще Ника. Антон Михайлович попробовал, затянулся и сплюнул, назвал кальян «бабско-пидорской хуйней». Рядом с Ником глухо стукнулось упавшее с дерева яблоко. Они чокнулись за будущее и ядерные силы страны, пока играл гимн двенадцатого ГУ МО. Что это такое, Ник не знал и не очень интересовался. Васьков-старший быстро уснул и захрапел, бабушка тоже улеглась. Небо постепенно стало сизым, слегка проглядывали звезды. Они убрали кальян и перебрались на веранду. Генка сидел, отупело моргая, и вяло болтал. — Я тут всегда ложусь в девять. Рубит — кошмар. И просыпаюсь в час дня. Типа, мне норм спать столько. И всё равно злой просыпаюсь. Чем больше говорил Генка слова с корнем «сон», тем больше слипались глаза и у Ника. Боря ушел к друзьям, Ник засобирался к себе, как вдруг Генка цапнул его за предплечье и заговорчески ухмыльнулся: — А я у тя в рюкзаке пивас видел. Хочешь, переезжай на ночь к нам. На втором этаже кровати есть. Го? Так Ник оказался на соседних кроватях с Генкой. Комната была холодная, под самой крышей, а кровати оказались разделенными некогда двухэтажными. Они выпили еще, и еще, а потом сидели и хохотали до ночи. Нику было смешно со всего, с постельного белья с феечками Винкс, с такого же будильника, который они даже завели. В конце концов снизу на мобильный Генке позвонил Боря. Даже с другой койки Ник расслышал злое «харе пиздеть, завтра по грибы в восемь». Они договорились уснуть, да только каждый раз прерывали молчание новой шуткой. В какой-то момент вместо ответа Ник услышал посапывание, перевернулся на бок и свернулся в позу эмбриона. Он лежал и улыбался. Давно он так не проводил время. Теперь даже не жалеет, что приехал. И плевать, что от его семьи так и не пришло даже СМСки. ТИХО! ИДЁТ ОХОТА Сначала кто-то потрепал Ника по плечу. Он сонно промямлил «пять минут» и укрылся с одеялом с головой. На краю сознания был слышен будильник с главной темой из Винкс. Потом кто-то саданул его подушкой по лицу, и Ник окончательно проснулся. Генка прыгнул на него всем весом своего жилистого тела и лупил так, что во все стороны полетели перья. Ник как мог брыкался и пытался защекотать его до смерти. Они наскоро позавтракали бутербродами с чаем, пока Антон Михайлович, без единого признака похмелья, искал им настоящую лесную форму. Васьков-старший пугал их лосиными мухами, жужжащими и кровососущими шестипалыми тварями, клещами и прочими гадостями. Ник никогда прежде не ходил в лес по грибы или ягоды. Он не был уверен, отличит вообще съедобное от несъедобного. Ему нахлобучили на голову кепку, дали модную фиолетово-голубую куртку из сундука времен СССР и тяжелые берцы. Генку экипировали в военно-полевую форму. Они посмотрели друг на друга и прыснули. Настолько выглядели дурачками, просто смешно. — Эх, зря я вас двоих отпускаю. Генка! Дорогу обратно помнишь? А это, приблуду Борькину скачал? Ну ладно, грибники там будут еще шастать. Во сколько электричка, в семь утра? Уууу, ну все, все грибы соберут, а вам только мухоморы достанутся. Васьков-старший тяжело вздохнул и почесал бритую голову. Генка с Ником погрузились в машину к другу Бори, положив корзины на колени. Их повезли извилистыми путями в глубину леса, где по левую сторону дороги были березы и дубы, а по правую — сосны. Старая ауди припарковалась у поляны. Ник приметил только рассаду поганок. — Отсюда начинайте, — протянул друг Бори, катая зубочистку языком. — Тут нормально. Далеко не идите, авось лоси голодные. — Но… Лоси же травоядные… Да? Ник уже не был так уверен, хоть и собирался сдавать биологию. Друг Бори громко хмыкнул, оскалил зубы и газанул обратно в деревню. В лесу было хорошо, немного даже людно — между стволами деревьев постоянно мелькали куртки грибников, иногда сигналили машины. Генка условно обозначил, куда им нужно, а куда не стоило, и отбрел в сторону. Он внимательным взглядом осматривал мшистую землю. Ник сначала тоже пытался. Он постоянно окликал Генку, показывал грибы — всё не те. Наконец, ему провели лекцию: как выглядит белый, подосиновик, подберезовик, под нос подсунули, чтоб учуять запах. Ник запомнил и решительно зашагал тихо охотиться. Пытался минут пятнадцать, а после просто стал бродить и рассеянно бить палкой по деревьям. Он нашел какашки лося и сосну, которую тот ободрал рогами, и ему стало не по себе. Все поганки тут были затоптаны, грибы упорно не искались. Ник фотографировал природу. Ему нравился ковер из белых, голубых, зеленых и красных мхов. — Зачем тут траншеи? — спросил он, сползая по песку рва. — От пожара, может. Смари, весь лес в секторах, а эти траншеи ведут к дороге. Заблудишься и всяко выйдешь к людям. Тут прикольно, со всех сторон четыре деревни. Ничего опасного. Ник поймал связь, стоя на пеньке, и скачал энциклопедию грибника. У Генки уже все дно было в белых грибах, а он все пустым лукошком размахивал, зато каждый гриб квалифицировал и интересные факты рассказывал. Вот белый мухомор. Даже красивый. Вот ядовитый зонтик. Ужасно мерзкий на вид, отвратительный даже. Ник потянулся за грибом, прикрытым листочком, и как только отодвинул его, понял, что тоже поганка. Она была странная, фиолетовая и волнистая. — Смотри какая гадость, — заорал он Генке, который выпучил глаза и запыхтел. — Ты чо! Это же бледная поганка! Самая ядовитая из всех. Ну всё, теперь у тебя руки токсичные. Ты токсик, Ник. Не рви этой рукой грибы. — Какая жалость. Главный добытчик вышел из строя. Ник ходил и ходил по пятам за Генкой, по-прежнему размахивал палкой и бил деревья. У них даже родилась теория про Лешего. Генка, когда находил гриб, присаживался перед ним с разными фразами «кто это тут спрятался?» или «вот он, хороший какой». Ник же вообще был разрушитель леса. Ему быстро наскучило ходить и мозолить глаза, и в этот момент они поняли, что шли не туда. Присели на поваленное дерево, поели черники с кустов, потому что черника выводит токсины, и правая рука Ника больше не будет ядовитой. Отдохнули и даже подсказали какой-то бабке дорогу. — Как из сказки вышла, не было ее. Точно Баба Яга. Ник в тысячный раз убедился, что он — человек городской. Ему и кепка давила, и от куртки жарко стало, и надоело однообразие пейзажа. Только раза три он нашел белые грибы, жирные и кокетливо выглядывающие из-под мха. Он брезгливо обходил огромные муравейники с настоящими тропами для их жителей. Еще они нашли окопы. Длинные траншеи с выемками через определенное расстояние, рытвины от бомб или убежища. Недалеко должна была быть линия Маннергейма. В этом участке леса Нику было вдвойне не по себе. Он рассматривал следы войны и внутренне содрогался. Когда-то он прочитал, что лучшая земля для грибов — там, где много трупов. И целые семейства поганок он обходил стороной. Они устало пошли к дому, прикрывая такой себе улов курткой Ника. Берцы страшно натерли пятку, а Васьков-старший предлагал портянки. Он и историю про них рассказывал, как они маршировали с девяти до двенадцати, а ему очень хотелось в туалет. И он сходил в штаны. Портянки потом жутко воняли, а он в сушилке возьми — да подмени их. На майорские. Но никто ничего не заметил. Никто на своих не думает. Они брели, чавкая сапогами по грязи, и молчали. Ник закурил и включил Любэ. Под песню про поле и коня идти было как само собой разумеющееся. Даже Генка молчал. Сил совсем не осталось. И как в этой грибной охоте люди ловят кайф? — А мы с мамой и папой ходили вообще на целый день, — уже на перешейке подал голос Васьков-младший. — Прикинь, до шести вечера. Ща я бы застрелился. А тогда было весело. — Мы никогда не ходили. Всё хотели, разговоров было. Дед любил грибы. Сам в очках, а зорче всех. — А ща любит? — Не, он умер. Два года назад. — Мой тоже. Зимой год как. Они вроде и не поели толком по приходу, только проглотили торопливо картошку с грибами и залили сверху мятным чаем. Они поднялись на второй этаж и рухнули без сил в объятия мягкой подушки. *** — Проснись! Коля, проснись! Смари чо покажу! Ну, ля, вставай давай! Ник подскочил, как резанный, и покосился на Генку. Тот то ли притворялся спящим, то ли реально посапывал. Будить его страшно, он и врезать может. Боря уже был у дверей их комнаты, причем с таким восторженным видом, что Ник сдался. Он спустился с ним к крылечку, где стоял довольный Антон Михайлович. В сети для рыбы у него извивался уж. Ник ужей никогда не видел и даже немного обалдел, пока змею не кинули на землю. У него было пузо раздуто, сожрал, наверное, кого-то. Уж пошипел недовольно и уполз к озеру. Спать все еще хотелось, но было неудобно так уходить. Улыбающаяся бабушка принесла с холодильника пакет мяса, они думали всем вместе, с мамой и приехавшим, возможно, папой пожарить шашлыки. Папа теперь точно не приедет. Так что мясо можно отдавать. Ник уединился у озера, курил с пустой головой и наблюдал за утками. Он не хотел давать себе надежды на друга. Так не бывает, чтобы раз — и за день ты обрел дорогого человека. Верного, причем, который поймет тебя и не осудит. Генка всегда был наивным, слегка глуповатым и верным, как собака. Дрался за Ника, а Ник — за него. Всегда что-то придумывал и всех веселил. Однажды он свалился с крыши сарая и сломал ногу, бедренную кость. Его увезли, вставили пластины, он все лето пролежал в больнице, хорошо, что в Питере. Ник к нему приходил. Мама его тогда так отшлепала за прыжки по сараю. А у Генки до сих пор шрамы на ноге, нехилые такие. Ник видел. Нельзя привязываться. Ведь скоро этот август закончится, они опять разойдутся как в море корабли. Нужно жить сегодняшним днем, а когда придет время расставаться, оставить всё здесь. Впечатления, смех, улыбки. И дальше жить. И не вспоминать никогда. *** Они в тайне с Васьковым-старшим пожарили шашлык. Просто так, на пробу пару кусочков, что тут такого. Маринад был особенный, турецкий, с гранатовым сиропом и кусочками лимона, а свинина нежная-нежная. Умяли с томатным соком, самым нелюбимым Генкиным. Генка проснулся на запах мяса и пошел с закрытыми глазами в сад, к мангалу. Антон Михайлович как раз в это время рассказывал про водку с каким-то там чудодейственным корнем, название которого Ник не запомнил. Ник и сам пригубил рюмочку или две, теперь улыбался во все зубы, откидывал челку с глаз и сиял синими глазами. Васьков-старший принес колонку с персональной флешкой, пока его сын доедал то, что осталось. Они с Ником горлопанили песни, даже не зная слов — так интересней, главное, погромче! Бабушка, опираясь на палки, гуляла по саду и с умилением смотрела на них. — Так, харе, — строго сказал Генка, когда его папа встал со стула. Ник согнулся пополам, засмеялся аж до слез: у Антона Михайловича штаны спустились с трусами до неприличия. — Харе, я сказал. Ник. Ник с трудом сфокусировался на Генкином лице и улыбнулся. Генка нахмурился, потом закатил глаза и улыбнулся в ответ. Пока Васьков-старший ушел в дом, он подхватил с травы бутылку и спрятал под дальней яблоней. Его телефон пиликал оповещениями. — Это, меня мои приглашают. Погнали? Увидишь Снежку, можешь даже подкатить к ней. Если Уваров разрешит. Ника немного шатало, но в целом, было нормально. Он стянул с вешалки уже полюбившуюся фиолетово-голубую куртку с рукавами, как у Пьеро, и направился за Генкой. Они с трудом нашли их старую тропу, ведущую прямо к магазину. Теперь она заросла, белый забор чужого участка наступал ей на пятки. Они дошли до дуба с оторванной тарзанкой. — Тут и закончилось детство, — очень грустно сказал Генка, смотря на обрывок троса. Ник разглядывал его профиль. Смешной, глаза немного на выкате, круглые бутылочные камушки. И нос, длинный, вздернутый на конце. Расчувствовавшись, Ник закинул руку на сутулую спину, на мгновение прижал к себе. Чувство ностальгии накатило на него с головой и обрушилось холодным потоком. Они, как свои девятилетние тени, побежали по заброшенной территории дачного домика, на ходу руками сбивая ромашки и иван-чай, спотыкаясь на бывших грядках и ойкая, когда попадалась крапива. А Генка всё равно спортивнее, добежал быстрее до ржавого фургона. Фургон этот стоял тут с девяностых. Неприличных надписей на нем значительно прибавилось, а окна почему-то остались целыми. Ник попытался подпрыгнуть, чтобы заглянуть, посмотреть, что внутри. В детстве им было страшно сюда приближаться — мамы говорили, что тут шприцы и наркоманы. Под кроссовкой что-то хрустнуло. Не шприц, обыкновенная бутылка. Генка с хитрой ухмылкой потащил его к другой стороне фургона, ловко присел на корточки, крякнул и исчез. Через минуту он уже махал в окно. Ник полез за ним, стараясь не стукнуться головой об торчащие железки конструкций. Внутри оказалось не так уж и круто. Куча мусора, надписи, диван и стол. Они пошли к бывшим коровникам — месту их сбора — через центр. Заглянули в магазин, неодобрительно отозвавшись о ценах, покачались на новых качелях перед новой библиотекой, посмотрели на новый колодец. Из старого остались только Ник, Генка и вредная продавщица Зоя Ивановна. Звонок телефона резкой трелью заорал из кармана Васькова-младшего. По ту сторону аппаратуры недовольно гундосил незнакомый голос, спрашивал, близко ли они. Близко. Уже виднелись коровники. Два бетонных здания с линиями окон, прикрытыми покорёженными ветром и дождем ставнями. Ник сразу прикинул, что здесь было бы круто фотографироваться. Начинало темнеть. Генку встречали объятиями, рукопожатиями и поцелуями в щеку. Еще два парня, точно не из их детской гвардии, пили из пластмассовой темной бутылки какую-то бурду, по запаху самодельная бражка. Ник помялся и всем по очереди кивал, не снимая с лица вежливую улыбку. — Колян! Какие люди! Городские залетные птицы! Это был Данька Уваров. Хотя его, теперь высокого, широкоплечего и девятнадцатилетнего, обзывать Данькой не получалось. Только Даниилом и не иначе. Из воротника его белой футболки была видна по-взрослому поросшая волосами грудь. Генка говорил, что он купил себе старенькую крепкую машину. Зато сам, без пап и мам. Уваров смерил его незаинтересованным рыбьим взглядом. Точно отмел конкурента на звание главного красавца деревни. Он протянул руку и вяло ее пожал. Ник почувствовал к нему неприязнь, такие высокомерные личности были не по его вкусу. — Здорова, здорова. Как дела? Как сам? — его похлопали по плечу. Фил Фролов оказался добродушным, толстым и краснощеким. Он так яростно тряс Нику руку, что его фитнес-часы накрутили пару шагов. Фил гостеприимно провел экскурсию по коровнику, где какие надписи, где какие крутые рисунки. У их компании традиционное место сбора было около граффити со словами «Во имя педиков». Фил был отличником и активистом парочки кружков Приозерского дома творчества. Но Нику не нравился его взгляд. Вроде такой милый парень, только вот что-то в нем было крысиное, настораживающее. Доверять ему Ник не стал бы. Снежана Мамаева вышла к нему, как королева. Она изящно прошлась по парапету, дождалась, когда Уваров подаст ей руку, мягко спрыгнула на землю, покрытую золой от костров, и перебросила пепельные волосы через плечо. Ее острые стрелки и блестящие тени, такие модные после нашумевшего подросткового сериала, поражали в самое сердце. В любое сердце, кроме сердца Ника. Ник считал ее красивой. В общении она оказалась даже приятной, правда, глупой, как пробка, очень ограниченной, зато удивительной сплетницей. Она рассказывала про все, что происходило в их деревне, будто ведущая новостей: четко, по делу и с чувством собственного достоинства. — Тебе бы в телевизоре выступать, — улыбнулся ей Ник. И зря. Он часто сталкивался с тем, что люди путают вежливость и заинтересованность. Что кокетливого в пустом комплименте? Но Снежка подумала иначе. Ее глаза блеснули из-под накрашенных ресниц, пухлые губы изогнулись в улыбке. Возможно, сработал эффект нового парня. Может быть, Ник и в правду был хорош: не урод, сложен неплохо, одевался модно, в кармане последний Айфон, Аирпотсы в фиолетовом чехле и Макбук. Макбук, конечно, остался дома, но всё же. А может, Снежка просто захотела завоевать очередного мальчика в свою копилку покоренных сердец. Они со Снежаной разговорились, покружили по коровнику, даже нашли пару общих тем: нелюбовь к книжкам и полный провал в математике с физикой. Водка постепенно улетучивалась из головы Ника, а девочка все пыталась занять его внимание. Постепенно Ник стал от нее уставать. Да и от общества в целом тоже. Они вернулись в общую компанию после очередного круга, Снежка сокращала между ними дистанцию, жалась к его боку, даже выклянчила кофту под предлогом вечернего похолодания. Уваров косился на них, закуривал крепкую сигарету и делал вид, что ему всё равно. Или не делал. Ник не мог понять в бегающих тенях коровника, что творится у парня на душе. Почему-то завязалась тема про секс. Кто с кем спал, самые необычные места, самый паршивый раз. Разумеется, инициативу тут же перехватил Уваров. Иногда Генка, хохоча во весь голос, пересказывал истории своих друзей. А потом его спросили про Ритку. — Ой, а то вы не знаете, как с ней получилось! — улыбнулся до румянца на щеках Генка. Сумерки делали его смуглую кожу совсем коричневой, как у белобрысого цыганенка. — Лады, Ник-то не знает. Карочи, она мне давно нравилась. Даже не, вру, сначала она меня бесила, а потом как понравилась. Но у нее был парень, дурак какой-то, вегетарианец. Приколитесь, раз иду со школы, смарю, они идут, и Ритка позади него пирожок с мясом ест, шобы тот не учуял. Ну, комедия! Ритка была для Генки сначала другом. Она превратилась в его музу, как у Данте Алигьери, недосягаемый идеал, который увели у него из-под носа. Ритка жаловалась Генке на своего парня, гуляла с ним, даже иногда целовалась под пьяную голову. Ник считал чудом то, что Васьков-младший вырвался из трясины френдзоны. А вырвался он следующим образом: — Мы лежали у меня на хате на диване, вечерело, батя с мамкой были тута. Мы выпили Боски, кайфовали, а она жмется ко мне короче, причем так грудью ложится. Ну а я чо, я же парень молодой, у меня гормоны, понимаете, гормоны! И я ей говорю, мол, совсем отчаялся, хочу вот девственности лишиться. Мол, давай короче, лишай. Ну и лишила. Ник покачал головой, улыбаясь. Это было очень похоже на Генку. Терпеть так долго, чтобы в очевидный вагон взять — и запрыгнуть. Не человек, а ходячий анекдот. Он надеялся, что Ритка хороший человек. — Ник, а как ты относишься к сексу? — спросила Снежка, поглядывая на него и наматывая локон на палец. Ник задумался, затянулся сигаретой и сказал: — Лежа. *** — Ну ты, брат, и даешь! Лежа! Генка загоготал. Ник шел за ним по тропинке к перешейку, светя фонариком с телефона. Небо было трёхцветным: темно-синим, голубым и желтым. Он уже сфотографировал закат и злую собаку с покалеченными ногами, сипло гавкающую на них у богатого строящегося дома. — А чо ты ей свой ВК не дал? Не понравилась, шоле? — Не очень. — Ля, какой-то ты мутный в этом плане. Не, точно сохнешь по чувихе питерской. Отшила? Изменила? Ну ты не убивайся, главное. Девок-то еще море. А к Снежке присмотрись. Она в колледж хочет поступить после одиннадцатого в Питере. Так шо любовь на расстоянии отменяется. Ник на мгновение замер, внимательно всматриваясь в безмятежное лицо Генки. Он нахмурился, сжал кулаки. Где-то в ночи всплеснула в озере рыба. — Ты чо? — спросил Генка, улыбаясь. — Да не, — помотал головой Ник. — Ничего. И они ушли в темноту. ШЕПОТ В НОЧИ Васьков-старший обыскал всё, что мог. Комнаты, пыль под кроватью, даже старомодную зелёную печку с названием, похожим на Хогвартс. Залез в подполье, на чердак, посмотрел в лодке и в кустах. Нигде нет. Пропала. Как сквозь землю провалилась. Генка умел прятать его бутылки с водкой. А потом делать так, что в самом очевидном месте она появлялась. Ник беззлобно хихикал над Антоном Михайловичем, особенно умилялся вечно сползающим штанам. Он считал его забавным и крутым отцом, с которым и выпить можно, и потанцевать. С ним всегда весело. Вот его папа — зануда. Ему надо, чтобы в доме всегда были чистота и порядок, котлеты и борщ. А какие скандалы он устраивал, если его брюки выглажены не по стрелочке… Его мама никогда не работала. Ник подозревал, что папа ей никогда бы и не разрешил. Он взял маму замуж, значит, она всегда должна быть за ним, но никак не впереди. Мама была тихая женщина со следами увядающей красоты, вся в хозяйстве и семье. С ней было скучно разговаривать, она постоянно говорила только о нем, про себя — ни слова. Главное, чтоб и Лизка такой не выросла. Генке его семья не нравилась. Он называл ее безумной и испанской, мол, вечно кто-то на кого-то кричит. Антон Михайлович сто лет как военный пенсионер, мать работает на заводе, собирает бомбы и отправляет мужа в ссылку на дачу с апреля по октябрь. Ленивый день начался с позднего подъема и заканчивался шашлыком и найденной бутылкой водки. Полдня Генка с Ником рылись в пыльных коробках на чердаке, рассматривая игровые диски их детства — старая Колда, Резик, даже Готика. Они старались запустить их на древнем нетбуке, но тот только перегревался и даже не пытался. Зато запустился кассетник. Пока внешний мир жарился под лучами солнца, они ютились на кровати, постоянно сталкиваясь локтями и коленками, и пересматривали Короля Льва и Геракла. Из дома их выкурила бабушка, с милой улыбкой заставила вместе с ней делать зарядку и прогуляться. Когда Ник вернулся, их ждал Васьков-старший с тканевым рюкзаком. Там покоилось старое финское ружье. — Моя бабка была замечательная женщина. Она всем помогала, молоко просто так раздавала. А ее чуть не посадили за эту скотину. Тварь рогатая возьми — да в колодец провались. А колхоз как давай на нее накидываться, вот, чтобы по утрам не доить, корову умертвила. — Корова насмерть разбилась? — Да брось, — махнул рукой Антон Михайлович. — Испугалась тока и срала потом по всему участку. — Прабабушка была доброй, — хмыкнул Генка, натягивая резиновые сапоги. — Но ружье у неё все-таки было. Они пошли стрелять на поле, прихватив с собой две ядрёно-зеленых бутылки из-под газировки. Пьяный Васьков-младший с удивительной грациозностью попрыгал по камням, Генка, недолго думая, пошел вброд. У него почему-то резко испортилось настроение, он стал молчаливый и хмурый. Нику даже в голову не пришло, что всё потому, что Генка впервые шел куда-то с ним и отцом. Сумерки сгущались, удлинялись лесные тени. Поле было мокрым, оставшаяся нескошенной пшеница пригнулась к земле. Ник с удивлением озирался на то, каким ровным кругом отступали перед творением человека деревья. Генка не приближался к папе, стоял в сторонке и печатал сообщение на телефоне. Если честно, Ник боялся, что если пьяный человек будет заряжать ружье, то непременно выстрелит себе в ногу. Или в кого-нибудь еще. Но ничего такого не случилось. Ружье оказалось тяжелым и сильно воняющим металлом. — Стрелять-то умеешь, Колян? — В тир ходил, — сказал Ник и упер ствол в предплечье. Прицелы смущали своей кривизной. Ник нажал на первый курок и тут же оглох — выстрел громовым раскатом пронесся над лесом. Дробь блеснула и зарылась в земле, он не попал. Во второй раз он все равно вздрогнул, но бутылку прострелил. Ник широко и счастливо улыбнулся, расхохотался и повернулся к Генке, заметил, что его снимают, помахал свободной рукой. Пока Васьков-старший укладывал ружье, они пошли к сеновалу. Кроссовки в миг намокли. — Да чо тут делать-то? — уныло ворчал Генка. — Ну мне интересно, что такое сеновал. Шуток про него сколько. Любопытно. Ник раскинул руки и рухнул на сено, за ним неуклюже упал и Генка. Они полежали немного, было ужасно неудобно, все кололось и чесалось от сухой травы. У них быстро закончилось терпение. — Мне бабуля рассказывала, они с институтом поехали на картошку, типичное такое мероприятие. Ей в деревне парень понравился, добродушный и простой аки сибирский валенок. Он пригласил ее на свидание, повел на сеновал. Они с ним полежали и до самого интересного так и не добрались. Бабуля психанула, что это сено ей во все места воткнулось, встала и ушла. — А паря тот че? — улыбаясь, спросил Генка. Ник посмотрел на него долгим взглядом и без тени веселья сказал: — Остался там, где ему было место. *** Генка ушел болтать по телефону с Риткой, скрылся в своей комнате, захлопнув перед Ником дверь. Это было даже обидно, до тех пор, пока Васьков-старший его не позвал под предлогом чистить грибы. Он накрыл поляну, принес водки, соленые огурчики и вареной картошки. Поставил фонарь так, чтобы тот освещал стол — не соврал, грибы пришлось чистить, но недолго. Заиграла музыка из почти разряженной колонки, Ника пригласили танцевать. Это была лучшая дискотека в его жизни, он отрывался так, как никогда не делал. Еще и бабушка, мило переставляя палками, зажигала как могла, тихонько хихикая. Как же классно тут! Вот бы этот миг остановить! Ник до краев полон счастья! И он почти стал самим собой. Устав, он спустился к озеру покурить, пока Антон Михайлович укладывал бабушку спать. Васьков-старший вскоре вернулся, они разговорились. Нику нравилось слушать истории из той России, которую никто из них не застал. Молодость у Антона Михайловича была насыщенная. Он учился в ракетном училище, а оказался в ядерных войсках. Его студенческие годы проходили за забором и изредка скрашивались побегами на танцы в педагогический колледж и за пивом с пирожками. — Был у меня друг, и как-то раз мы с ним сбежали. В столовке кормили плохо да мало, а мы чо, мы здоровые лбы без мозгов. Накупили пирожков по три копейки у бабки, с мясом еще, вкусные такие, как ща помню. Ну я сразу сожрал, а друг мой с собой один унес, в кителе спрятал. Начали мы обратно через забор перелезать, я нормально спрыгнул, а друг мой — увалень. И забор старый. И он упал, а сверху на него вывалился кирпич. Из стенки этой сраной! Да прям по башке! Ну друг мой в обморок, и пирожок у него вывалился. А я чо, я пирожок съел, друга-то надо тащить сытым и со свободными руками. Дотащил, никто нас не заметил. Друг потом очухивается, говорит: «Где пирожок-то мой?». А я такой: «Какой пирожок?». Ночь начинала забираться под одежду прохладными руками. Антон Михайлович пьянел все больше, грузил информацией про какой-то чудодейственный корень, болтающийся на дне бутылки. — И грустные истории бывали, Коляша, — тяжело вздохнул он, закинув руку Нику на плечо и навалившись тяжестью тучного тела. — До сих пор пацана жалко. Мальчишка был совсем, срочник. А я майором был, на Дальнем Востоке. Звонит мне этот мальчишка да пустым голосом говорит: «Меня девушка бросила, не хочу больше жить». А он еще в карауле стоит, настоящий автомат под рукой. Я давай его отговаривать, вдруг бац — выстрел. И нет мальчишки. Дурак, вся жизнь у него впереди была. У Ника, уже хлебнувшего водки, даже голова закружилась после этой истории. Раздались шаги, замигал каскад лампочек, откликнувшись на движение, — появился Генка. Они поспорили с отцом, но водку Васьков-младший не отобрал, только мягко выгнал папу гулять дальше уже со своим другом по даче. Они пили чай вдвоем, мысли крутились обо всем и ни о чем одновременно. Ник зачем-то представлял этого парня, воображение рисовало его зимой, бледного, отчаявшегося, на караульной вышке. И брызги крови на дереве, припорошенном снегом. Они поговорили о семье, о родителях. Лизка писала ему скупо про состояние отца, он дома, ему намного лучше, лекарств дорогих выписали. Сама она постоянно списки поступающих отслеживает, боится на бюджет не попасть, совсем отца довести. «ну да, — печатал ей Ник. — будут целых два разочарования, а не дети» — Ты вот называешь моего папу крутым, а это совсем не так, — грустно произнес Генка. В свете кухонной лампочки остро выступали ключицы, глаза казались огромными. Он поджал ноги под себя и уже минут пятнадцать грыз одну печеньку. — У него ж в том году белая горячка была. Выбежал в сад и давай орать «воры, воры!». Тебе батя твой не рассказывал? Тычет пальцем в яблони и орет. А никого нет. А он за ружьем давай. Еле успокоили. Нику приспичило в туалет, но в темноте, да еще и с разгуливающим где-то там Васьковым-старшим, он как-то стеснялся. Генка, закатив глаза, пошел с ним. Звезд на небе, свободных от городских огней, было немерено, да все такие яркие, даже Млечный путь был немного виден. Генка скучающим взглядом рассматривал космическую красоту, слишком намылился глаз на всё это. Ник же замер, позабыв о нужде. Генка показывал ему на созвездия Большой, Малой медведицы, на контуры Гончих Псов и Кассиопеи. Это было так захватывающе, так прекрасно, что Ник еле заставил себя пойти в туалет. И уже оттуда услышал крик: — Звезда упала! Блин, Ник! Когда он уже вывалился из сортира, никаких всполохов умирающих звезд не было. Ему было жуть как обидно. Он смотрел и смотрел, но больше звезды не падали. — Ну всё. Проссал ты звезду свою. — А ты желание загадал? — Конечно! — усмехнулся Генка. — Самое лучшее желание в жизни. Они стояли под звездным небом до тех пор, пока со стороны перешейка не послышался плейлист из колонки Васькова-старшего. Пение Михаила Боярского со строками «отвези меня туда, где будут рады мне всегда» стремительно приближалось. Генка схватил его за руку и потянул в дом, подгоняя. — Ну все, приехало за нами зеленоглазое такси. И Ник, посмеиваясь, крепко сжимал шершавую ладонь Генки, пошел послушно за ним, то и дело поскальзываясь на мокрой траве. *** — Значит, самая ужасная история с бухлом… — задумался Ник, пока прикусивший губу Генка кивал. Он не так уж и часто пил, если честно. Его мама не одобряет алкоголь, отец — сторонник дорогих и крепких напитков. Да и друзей у него маловато для посиделок. И фантазия плохая. — Ладно. В общем, был у меня друг, Эдик. Гопник тот еще. Мы познакомились в Интернете. — А чо, интересы общие? Ну да. Тиндер. — Ну да, музыка одна нравилась. Там вообще долгая история, я даже ночью сбегал гулять, шатались по всей Купчаге, как не померли — не ясно. Я даже один раз видел настоящую драку, с кастетами и ножами. Пиздец, да. Так вот, про бухло. Мы в день города встретились на Достике, это центр самый, зашли во дворы и стали пить водку. — Че, даже без закусона? — Просто пили и все, как воду. А она была еще такая противная, нам его друг купил. И в общем, мне стало плохо. Я поблевал во дворе. Написал сестре, которая с родителями по Дворцовой гуляла, мол, забери меня, она не отвечала и игнорировала. Мы поплелись хоть на что-то, чтобы уехать домой, в метро нас не пустили. Потом я помню, что блевал в автобусе, а пакетик был дырявый! — Фу! — протянул Генка и начал ржать как сумасшедший. — А потом мы с другом Эдика уснули, он нас кинул, мы прокатились до конечной, долго бродили в поисках магазина и воды, послали все к черту, и я кое-как дошел до дома. — А че папка твой с мамкой? — Я им не рассказал. Они вообще много о чем не знают. Да и зачем мне их крики там, скандалы… Они замолчали ненадолго, прислушиваясь к ветру, пляшущему в ветвях деревьев. Наверное, каждый ребенок врет своим родителям. Чего он боится? Непонимания? Порицания? Злости? Или наткнуться на стену и понять, что ты по эту сторону совершенно один? Навсегда, навечно. Как говорится, помоги себе сам. — А у меня настолько отвратительная история была, просто капец! Мы как-то с другом своим, на одном этаже живем, решили отметить первую неделю учебы. Пошли, значит, такие деловые в Красное&Белое, к нашему местному хачику, подмигнули ему, ну он нам и пробил. А знаешь, чо мы купили? Мы купили голубую хрень типа вина, «Невскую жемчужину», чо ли. Дешманская такая, с блестками. Бутылка, представь себе, по семьдесят. Ну ваще цена ни о чем же. Мы накупили ее штук пять или шесть. И упились вусмерть. Ник наблюдал за тем, как Генка смеялся. У него были мелкие-мелкие зубки, как у пираньи, глаза сощуривались, голова задиралась, спина то сгибалась, то разгибалась, а кудрявый чуб лихо скакал из стороны в сторону. Генку точно нельзя было назвать красивым. Но вот очаровательным, подкупающим открытостью — запросто. Ник же смеялся редко, но зато громко, до красных щек и похлопывания себя по бедру. Сам он себя считал уродом, особенно в очках, а не в линзах, да и лицо у него было обыкновенное, без изюминки или породы. Волосы обычного шоколадного цвета, нос с горбиной, округлые щеки. Только глаза голубыми сапфирами посверкивали из-под густых ресниц и решительно сдвинутых казачьих бровей. — Это было так ужасно, Ник! Мы, блин, блевали, ничего не соображали и говорили. Его вырвет, меня вырвет, и дальше светская беседа. Кошмар! Весь пол в рвоте, одежда тоже, кровать, диван, ковер, всё! И мы настолько не соображали, шо, блин, я аж под себя сходил. Штаны обмочил. Ужас! Никогда, слышишь, юный падаван, никогда не покупай эту жемчужину! — Мда, — улыбаясь, хмыкнул Ник. — Это мой секрет. Никто еще не знает, кроме моего друга и его брата. Так шо вот. А у тебя есть тоже шо-то такое позорное и секретное? Позорная и секретная у Ника была вся жизнь, только он ничего в ней стыдливого не видел. Он всего лишь был самим собой, и жаль, что из-за этого приходилось страдать. И в ту минуту он почти все ему рассказал, только в последней момент прикусил язык, незаметно сжал кулаки и остановился. У них было все так хорошо. Они ведь даже стали друзьями. А эта атмосфера секретиков в ночи как эффект попутчика, так и хочется обо всем разболтать. Но нельзя. Ведь лишаться счастья не хотелось. Струсил. — Я тебе потом скажу. Хорошо? — Ну… Окей, — лицо Генки на мгновение помрачнело, но тут же озарилось белозубой хитрой улыбкой. — А знаешь, какие я тебе сплетни могу про наших ребят рассказать? О, слушай! И так они проболтали до двух ночи. САМЫЕ ЛУЧШИЕ ФОТКИ Они проспали до полудня, и даже петухи с соседнего участка были не в силах их разбудить. Ник долго ворочался, не желая вставать из теплой кровати в холодный воздух комнаты, да еще и бежать через кухню на улицу в нужник. Наконец, природа пересилила, и он встал первым, мельком глянув на безмятежно сопящего Генку. На кухне хозяйничал Боря, размеренно выпекал толстые блины. На кровати храпел Антон Михайлович с точно таким же выражением лица, как у сына. Боря подмигнул растрепанному Нику и приложил палец к губам. Генка проснулся на запах выпечки, пришел чуть ли не с закрытыми глазами, сглатывая слюну от аппетита. Приковыляла всегда улыбающаяся бабушка. Васьковы сидели рядом, две капли воды, два яблока с одного дерева, только один очень тучный, а другой ненормально костлявый. Ник даже чай на себя чуть не пролил, пока наблюдал за тем, как они — оба левши — как-то чудаковато орудуют вилкой. — Надо тебя к мамке отправить, Ганимед. — Не зови меня так, — скороговоркой сказал Генка, запихивая в рот блин, густо намазанный вареньем со сметанной. — Мамке привет передашь и собаку у нее заберешь. Больно я соскучился по-нашему Гуффи. Мамку тоже можешь привести, но лучше собаку. Та хоть на меня орать не будет. Генка показывал фотографии собаки, такая породистая, пушистый белый комочек, похожий на шпица. Васьковы в нем души не чаяли и баловали похлеще собственного сына. Они залипли в телевизор, совершенно случайно нашли по кабельному МУЗTV. В который раз Ник подумал, настолько же странное дерьмо занимает в чарте первые места. Какие-то инопланетяне, коллаборации поп-певицы, которой за сорок, с современными то ли рэперами, то ли просто наркоманами. Они смотрели на всё это почти час, но так и не дождались оглавления клипа номер один — им просто не хватило сил на это смотреть. Ник любил русскую музыку, только совсем других исполнителей. Их точно по телеку не покажут. Генка назвал его песенный вкус максимально странным и показательно затыкал уши, округлял глаза и корчил рожицы при звучании Wildways или Morgenshtern`а. Антон Михайлович погнал их на родник, через центр. Рассказывал истории, которых у него был неиссякаемый запас, и тащил за собой тележку с пустой канистрой, как из-под кулера. А еще по дороге он воровал соседскую запоздалую малину. — Сладкая, — причмокнул Генка, закинув ее в рот. Они пошли через центр, направлялись в магазин за мороженым. День обещал быть жарким, небольшое марево поднималось от асфальта, поэтому Ник не сразу понял, мерещится ли ему движение у двери ларька или нет. От белой стены отделилась белая собака, помесь корги и дворняги. У нее были слегка воспалённые глаза и свалявшаяся в комки шерсть. А Нику больше ничего для счастья и не надо! Он просто обожал собак. Любых: больших, маленьких, блохастых, лысых, злых и добрых. Он тут же упал на колени, пес весело махал хвостом и подставлял мордочку для почесывания. Если бы Ник был один, он остался бы с этой собакой настолько долго, насколько возможно. Во дворе их дома все кошки подкармливались Ником. Если бы не аллергия у папы на шерсть, они бы с мамой обязательно завели домашнее животное. А так — только игуана или ящерица. Вообще, в жизни слишком много «если бы». Вот если бы он не рассказал обо всем отцу, он не оказался бы здесь, никакой ссоры не было, больницы — тоже. Только Ник бы себя после такого не уважал. Такое себе достижение, говорить людям быть честными с собой и с окружающими, гордиться собой — и в лицо лгать самым близким. Васьковы вышли из магазина, Генка с каким-то странным лицом протянул Нику пломбирный стаканчик. У него вообще сегодня было непонятное настроение, какое-то грустное, не сговорчивое. Он мало болтал, до родника шел, молча облизывая трубочку с манго и плюясь, что она невкусная и приторно-сладкая. В пакете у Антона Михайловича кокетливо выглядывали водка и квас. — Ого, смотрите! — воскликнул Ник, показывая пальцем на маленького ужика, который полз к обочине, чтобы поскорее затеряться в траве. Он впервые видел, как ползали змеи. Обычно они в зоопарке просто дремали, сытые или замученные излишним вниманием. — Ну да. Смотри. И Генка показал на дорогу, где с разными интервалами были еще раздавленные ужики. Братики того, выжившего. Нику враз стало не по себе. Родник был сразу за коровником и представлял собой высокую железную ржавую водокачку времен Великой Отечественной. Из одной трубы небольшим хрустальным водопадом лилась вода, образовывая круглое озерцо. Ник сразу полез туда, едва не поскальзываясь на камнях и подставляя руки холодной воде. Васьков-старший привычным жестом набрал воды из-под крана. Генка стоял поодаль, все никак не мог домучить свое мороженое. Он всегда так ел: суп слегка поклюет, только жижу, поковыряется в котлете, откусит печенье и даже чай наполовину не допьет. Ник удивлялся, откуда только в этом жилистом теле теплится жизнь. — Ребята, я вас сейчас догоню. Идите, идите вперед. Водички попью. Жарко шо-то. Устал. — Знаю я его водичку, — проворчал Генка. Ник сначала не понял. А потом вспомнил про бутылку водки в пакете. Времени на часах было едва за полдень. Они пошли вперед, увидели гусениц, мохнатых и толстых, двух коней с жеребенком, вдохнули запах луговых цветов и поохали, увидев высокий борщевик. Генка, слегка улыбаясь, рассказывал, как маленьким его тетя сказала ему сфотографироваться в этих растениях. Было облачно, Генка ничего не почувствовал, но вот как только вышло солнце… — Оно меня так спалило, капец! Было очень больно, я готов был это солнце возненавидеть. Долго боялся еще борщевиков. А Ник смотрел на него и кивал, мимолетно подмечая едва заметные веснушки на смуглой коже. Он смутился, когда Генка сунул ему в руку многострадальное мороженое. — Доешь, а? Только оно все в слюнях моих. Ничего? — Ничего, — эхом повторил Ник, отводя глаза. *** Они пошли мыться в озере. Душ, конечно, в доме был, но его подогревали только для бабушки, а вот будущие мужики были вынуждены мерзнуть в холодной озерной воде. Ник смущался просто так идти в плавках. Да, он не то, чтобы очень толстый, но и не слишком спортивный. Нормальный. В нем почти все было нормально: лицо, тело, оценки. Почти что мальчик без изъянов. Он накинул на плечи уже ставшую любимой куртку из девяностых, покорившую его своей странной расцветкой всех цветов сразу. Генка же смело щеголял в одних трусах, умудряясь нести и полотенца, и шампунь, и колонку, и даже сок с бутербродами. Они пошли на перешеек. Ник как мог противился силе воспоминаний, но картинки сами всплыли у него перед глазами: как они, еще маленькие карапузы начальных классов, брыкались и плескались, визжали и боялись пиявок. У Генки был тогда надувной круг с машинками, а у Ника — оранжевые нарукавники. А потом Ник стал ездить в Черногорию, а Генка остался здесь. И совсем скоро Ник будет в Питере, а Генка — в армии и Владивостоке. Мечта у него такая. Ник быстро-быстро заморгал и снял очки, оставил их на полотенце. Он плохо видел дно, сначала шел по маленькой гальке уверено, но как только камни увеличились, а пальцы нащупали сколький мох, встал. Вода была ледяная, руки быстро покрылись мурашками. — Давай! — раздался голос смазанного силуэта сбоку. Генка схватил его за руку и повел. Они договорились нырнуть на счет три, медлили и смеялись, но после, схватившись друг за друга, все-таки оказались под водой. Ник вынырнул, жадно глотая воздух, потерял дар речи — настолько ему было холодно. Он подумал, что всё, нафиг! Побежит лучше на берег, греться! Но слово за слово, и вот уже Ник плыл вместе с Генкой до середины озера, с удивлением отмечая потепление воды. — Написал, чо ли? — хохоча, спросил Генка, наворачивая вокруг Ника круги. Они еще долго плавали, срывали кувшинки, брызгались и плевались фонтанчиком, пока у обоих губы не стали чернильно-синими. Вышли на берег, также держась за руки. Ник нехотя отпустил шершавую ладонь Генки и как-то враз почувствовал себя одиноким и потерянным, как без опоры. И отогнал от себя эти мысли! К Генке привыкать нельзя. И друг он только на пару летних дней. Какая он опора? Так, колышек, подвернувшийся рядом. Солнце приятно согревало после холодной воды. Пришел Антон Михайлович, уже навеселе, травил байки и постоянно приставал к Генке: то спросит о чем-то, то волосы взъерошит, то обнимет, то потреплет. И, как бы ни старался отстраниться от него Васьков-младший, папа двигался следом. Пока они немного ругались, Ник оставил их, рвал камыши и задумчиво распылял пух над водной гладью, к всеобщему неудовольствию новых купающихся. — Антон Михалыч, а почему в том озере не купаются? — спросил Ник, махнув рукой в сторону второго. — А туда говно всякое с коровника сливали. Ила много, да и вода такая се по чистоте. Зато рыба — во! Жирная, вкусная, пальчики оближешь! И ваще, ребята, ну-ка встаньте, я вас сейчас сфоткаю. Ганимед, давай телефон! Где-то во внутренней памяти телефона остались эти фотографии. Там, в залитом солнцем августе, на фоне хрустальной красоты озер, стояли два парня, закинув руки на плечи друг другу, и улыбались совсем как раньше, счастливо и беззаботно, до ямочек на щеках. *** Они повесили плавки и уселись на веранде играть в карты. Три раза Генка оставался в дураках. Выслушали ворчание от Васькова-старшего, который положил чек из магазина на стол и сказал, что даже водка была дешевле невкусного Генкиного мороженого. Поели щавелевый суп. Ник никогда не ел такой непонятно почему вкусной бурды — кислой, сбавленной майонезом и щедро посыпанной сухариками «Емеля» с чесноком. Проводили отца и Борю на рыбалку. — А тебе рыбалка нравится? — спросил Ник. Все мужчины любят рыбалку, но за что, ему было непонятно. — Ну такое. Не когда батя на тебя орет за любую провинность и говорит, шо утопит в озере. Они болтали о сериалах до тех пор, пока глаза у Генки не начали слипаться. Он мотнул головой, широко зевнул и сдался — ушел спать наверх. Ник немного посидел в одиночестве в саду, а потом сунул наушники в уши и направился к перешейку. Он сидел на теплых камнях, топая ногой в такт, и ни о чем особо не думал, рассеянно листал ленту новостей. Вдруг из-за соснового пригорка, виляя хвостом, появилась белая собака, из того магазина, а за ней — мама с ребенком. — Ваш красавец? — улыбнулся Ник и потрепал пса за ушком. — Красавица. Ну, условно наша. Ник так увлекся собакой, что не заметил, как близко подплыл Антон Михайлович с Борей. Они помахали рукой и указали рукой на ту сторону перешейка. Ник обернулся и увидел Уварова с Филом с удочками, и Снежку, поднявшую ладошку в приветствии. Они перебрались к нему. Ник не то чтобы был рад, ему нравилось сидеть в одиночестве, в окружении природы и музыки. Он чувствовал себя скованно с ребятами, пытался поддерживать разговор, показывал новые клипы Little Big и Пошлой Молли. Им почему-то нравилось с ним общаться. Они считали его крутым городским пацаном. Так сказал Генка. Ник не мог не заметить, что к нему откровенно клеилась Снежка. Она позвала его прогуляться по высокому берегу с другой стороны перешейка, звонко смеялась даже над неудачными шутками и все время пыталась соприкоснуться руками, как бы случайно задевая его пальцами. Ник руку тоже как бы случайно одёргивал и чесал шею. Он не хотел ее обнимать. Не хотел ее прижимать к стволу дерева и целовать. Он ничего с ней делать не хотел. И это тоже не укрылось от Снежки. Уваров терпеливо выслушал ее жалобы и, закурив сигарету, сказал: — Мб у него девушка есть? Там, в городе. — Да нет у него никого! Мне Гена сказал. — Мб ты ему просто не нравишься, — хмыкнул Уваров. Снежка посмотрела на него, как на неумного дурака. Как она могла не нравиться? Она завоевала всех, кого хотела. И Уварова в том числе. Они расстались друзьями еще в июне. — Я не могу найти его ни в Инсте, ни в ВК. Тарасенко Ник. Ну, или Николай. Слушай, знаешь, что я придумала? Давай я его телефон украду. Ну, ненадолго. Главное, отвлеките его с Филом. — А пароль? — Я его запомнила. Ну, Данечка, давай! Уваров хмыкнул что-то про Барби-спецагента и ушел Ника отвлекать пустыми разговорами за сигаретой, показал отцовскую зажигалку — жутко дорогую, с гравировкой. Снежка в это время аккуратно взяла телефон, лежащий без присмотра на камне, и отошла в сторону, якобы разговаривая с мамой по своему мобильному. Она улыбалась в предвкушении, разблокировав незатейливый пароль. Открыла Инстаграм и… Её глаза от удивления расширились, рот приоткрылся. Она в шоке полистала несколько постов, скривилась и вышла из приложения. — А где мой телефон? — послышался голос Ника, Снежка не очень ловко положила его на песок и указа пальцем. Ник пожал плечами, подумав, что тот выпал из заднего кармана джинсов. Он не заметил, что она стала бледной и притихшей. Не заметил, что теперь она не жмется к нему, наоборот, смотрит как на пришельца. За ним пришел Антон Михайлович, позвал на шашлыки, и Нику стало не до ребят. Он ушел. Снежка и информация о его профиле в Инстаграме осталась. *** Генка проснулся и ждал его за столом в саду вместе с приготовленным кальяном. Васьков-старший неодобрительно на них покосился, закатил глаза, покряхтел, но ничего не сказал. Бабушка сидела в кресле рядом с ним и вставной челюстью пережевывала мясо, добродушно им улыбаясь. — Блин, было бы так круто сделать фотки в коровнике, — сказал Ник, отпивая из бутылки пиво, тайком от мамы пронесенное в бутылке из-под газировки. — Я полистал Инсту, давно не обновлял. Генка согласился. Они решили, что фотки будут особенно крутые на закате, когда в разбитые окна проникает янтарный свет, надписи на стенах сияют всеми красками, а осколки от бутылок отражают солнечные лучи. Ник до того воодушевился, что остановился на пороге на миг… И решился. Ведь он такой, какой он есть. Он сидел на кровати и красился. Не сильно, только выравнивал тон кожи, подравнивал гелем брови и подкрашивал тенями глаза. Даже вблизи не заметно, он уже профессионал своего дела. Когда Генка зашел в комнату, сердце Ника сделало кульбит, но косметичку он не спрятал. Он надел очки обратно на нос, повернулся и сделал вид, что всё в порядке. Генка же стоял на пороге в замешательстве. — А нахера? — Чтоб на фотках быть красивее. Генка нахмурился. В его голове явно происходил тяжелый мыслительный процесс. Он переводил взгляд с косметички на Ника, смотрел в глаза, потом обратно. Он подметил и туш, и блестки. Подумал о чем-то, а потом просто сел рядом на кровать, пожал плечами со словами «лады» и начал болтать как обычное радио. И Ник почувствовал такое облегчение, что едва не кинулся Генку обнимать. Он выдохнул и улыбался, глядя на него, и почти не слушал, о чем он говорил. Он был рад. Слишком рад, чтобы думать о чем-то еще. Ник накинул любимую куртку. Прилепил небольшое черное сердечко себе на скулу. Смотрелось, как татуировка. Антон Михайлович громко включил музыку и остался за столом. Перед ним была новая бутылка. Они пошли к коровникам. Закат наступал через полчаса. ВО ИМЯ ПЕДИКОВ Под вечер луговые цветы уже не пахли, воздух звенел от чистоты, последние птицы стайками разлетались по домам. Настроение у них было легкое, такое, что хотелось петь во весь голос, бежать только вперед, через высокую траву и репейник, и обнимать весь мир, и вообще! Ник включил музыку и шел, пританцовывая. Генка был уставший, осунувшийся, но головой в такт подрыгивал. Он ухмылялся и подолгу разглядывал преобразившегося Ника. Он помнил его в первый день: угрюмый, весь в черном, с высокомерным выражением лица поправляющий очки. Ник сейчас улыбался широко и искренне, совершенно не стесняясь брекетов, мотал челкой из стороны в сторону, прыгал, кружился, размахивал руками и горлопанил хорошо поставленным низким голосом. Да, может быть, он был пьян и через каждую минуту прикладывался к бутылке с пивом, но теперь была его очередь. Очередь наполнять жизнью. — Что? — спросил Ник, остановившись передохнуть. — Не, ничо. Просто… Ну типа не обычно это вот всё, — Генка махнул обтекаемо на его лицо и внешний вид в принципе. — Плохо? — Странно, — фыркнул, ухмыляясь, Генка. Ник почесал затылок и смутился. Серым монолитом из леса выступали заброшенные коровники, алый свет солнца ложился на дырявые ставни. Надо было бы поспешить за хорошими фотографиями. Ник сделал шаг и вдруг резко отпрыгнул в сторону. На дороге лежал раздавленный ужик. Тот единственный выживший с утра. Видимо, зачем-то обратно из кустов вылез и под машину попал. И зачем полез? Разве там было не лучше? В коровнике получались обалденные фотки, особенно на последний Айфон. Генка не очень хотел быть моделью, зато с удовольствием поснимал Ника, даже увлекся и высказал мысль вслух, почему бы и не стать профессиональным фотографом. Фотка у стены. Фотка на полу, среди крапивы и осколков бутылки. Фотка с сигаретой. Фотка с бутылками. Видео, как Ник танцует. Бумеранг, как Ник пинает горку залы, рассыпающуюся по джинсам черными мушками. Еще один — как они смеются и ставят друг другу рожки, пинаются, в шутку дерутся и снова смеются. Генка достал из куртки перманентный маркер, подошел к стене и задумался. Он перекинул маркер в другую руку и протянул его Нику. — У меня почерк просто говно. Напиши чо-нить. На память. Ник замялся. Писать на память он еще с детских лагерей не любил, вечно пробивало или на слезы, или на раздражение. Он посмотрел на разные надписи и рисунки: тут и строчки из песен, и Цой жив, и пентаграммы, и хуи, и мат, и признания в любви. «Как я…» Он замер. Постучал колпачком по стене, прикусил губу и продолжил: «Как мы провели это лето» — Нормас, — сказал Генка и сфоткал его, ухмыляясь от уха до уха. Резкий перезвон старенького Самсунга разрушил тишину. Генка раздраженно поднял трубку, где даже с расстояния два метра были слышны недовольные крики Антона Михайловича. Мол, уже поздно, темнеет, идите домой. И что-то про каких-то людей, которые подъезжали к их воротам и требовали Ника. Ник пожал плечами. Он никаких людей не приглашал. Они засобирались домой, задержались на перекур и просмотр фоток. Рядом с коровником по горбатому асфальту зашуршали шины, по стенам заплясали тени, разбуженные светом от фар. В широких воротах появились Уваров, Фил и Снежана. Они не выглядели приветливыми, особенно когда почти насильственно втолкнули их обратно на площадку между двумя бетонными перекрытиями. — Ну, привет, дружочки, — протянул Уваров, чавкая жвачкой. — Как дела? Что нового? Ника насторожил его тон. Да и колючие взгляды остальных ребят. И уж тем более то, как Снежка смотрела на него с отвращением. Неприятное ощущение мурашками забегало под кожей. Снова зазвонил телефон. Генка отвлекся, короткими и отрывистыми фразами споря о чем-то с отцом. Началась полная сумятица, загалдели Фил с Уваровым, начал отнекиваться Ник, Васьков-старший кричал в трубку, на него повышенными тонами огрызался Генка. — Гена! Блин, Геныч! — и Фил толстой, сильной рукой схватил запястье Генки, оторвал телефон от уха. — Мы тут узнали кое-что интересное. Про Колю. Генка начал было извиняться и говорить, что им пора, но дорогу перегородили. Ника крепко и с брезгливостью в каждом движении за шкирку схватил Уваров и так и остался держать, наматывая толстовку на кулак. Фил почти что галантно указал на экран телефона, где Снежка открыла Инстаграм. Инстаграм Ника. Генка ничего не понял. Ну фотки, ну видео. Но потом он пригляделся и с замешательством начал открывать все подряд. Вот Ник с радужным флагом на фоне решетки Летнего сада. Вот Ник наносит макияж, и это выглядит очень профессионально и даже красиво, но только будь он девушкой! Девушкой! А не парнем с точеными скулами вместо круглых щек, с длинными черными ресницами и стразами на губах. Снежка отняла у Генки свой телефон, нажала на Ютуб и вручила снова. В коротких роликах Ник рассказывал о том, как важно принимать себя, о ценности самовыражения, о трудностях жизни и о прочем. И, наконец, Снежка молча ткнула пальцем на одно из самых просматриваемых видео. Ник, почти не изменившийся за прошедший год, смотрит в камеру. Он глубоко выдыхает, успокаиваясь, а после твердо говорит: Я гей. Я гей. Два слова эхом отразились от стен коровника в наступившей тишине. Генка, нахмурившись, возвратил телефон Снежке и посмотрел на Ника. Ник испуганно посмотрел в ответ, сожалея — то ли от того, что не сказал раньше, то ли из-за того, что его тайну узнали. — Я… Э-э-э… — Он, блин, педик! Гребанный пидрила! И Уваров толкнул его вперед. Ник, едва удержавшись на ногах, оказался в кругу. В какой-то момент ему показалось, что вокруг одни глаза: злые, колючие, полные ненависти и отвращения, и среди них пара зеленых, круглых и ничего не понимающих. Ник одернул куртку, повернулся к Уварову и сказал: — Да, я гей. И что? — Это мерзко! — высоким голосом выкрикнула Снежка, даже щеки покраснели. — Это не естественно! Мальчики созданы для девочек! Так природой заведено! А это, это все против природы, это просто… Фу! Ты просто урод. Отвратительно. Гадость! И она передернулась, будто по ней пробежалась целая стайка муравьев. Ник много что мог ей сказать. И даже примеры из биологии привести, что в природе гомосексуальность естественный регулировщик переизбытка потомства, но он не успел. Потому что раздался густой бас Фила. — В Библии вообще сказано вас сжигать. За мужеложство. И почему у нас нет смертной казни за пидорство? Я смотрел твои видео. Ты говоришь о правах для геев. Ну-ну! Сначала вам права, а потом кому? Педофилам? Чтобы вы женились и трахались? Это болезнь, быть педиком. Ты больной! Урод моральный! И не смотри на меня, слышишь, педик! Ник хотел сказать, что Фил и его живот гиппопотама никому не нужен. Что в Библии камнями закидывали неверных жен, отрубали руки ворам и могли распять даже праведников. Что ориентация — не болезнь, это раньше ее лечили самыми страшными методами. Он не успел. — Ты еще и гордишься своим пидорством. Нравится, когда в задницу суют? В платья и каблуки наряжаешься? Прям пропагандируешь, а все на это смотреть должны? Я не хочу видеть геев на своих улицах или в колледже. Я телек вырублю, если их увижу. Хочешь, чтобы все дети пидорами стали? И Геныча небось заразил. — Это, черт подери, не ветрянка, чтобы… — Рот грязный свой закрой! Педик! Ник знал, что спорить бесполезно, но гнев внутри него разгорался, будто костер. Они кричали друг на друга, его и слышать не хотели. Уваров подошел и толкнул его к надписи на стене «во имя педиков» так сильно, что Ник влетел в нее спиной и прикусил язык. — Нам такой мерзости тут не надо. Убирайся в свой Питер. А еще лучше из страны вали. Или убейся. Педик! Ник сделал шаг вперед, собрался толкнуть Уварова в ответ, только он давно не дрался, неуклюже вложил вес в ладони и даже его не пошатнул. Уваров, здоровый и сильный, замахнулся, целился в скулу с налепленными пидорским сердечком, и немного промазал. Ник почти увернулся, когда кулаком ему прилетело в губы. От боли он потерял ориентацию в пространстве и шлепнулся на бок, прокатившись по стеклянной крошке. Внутренняя сторона рта разодралась от брекетов, потекла кровь. Уваров стоял, потирая кулак: — Я от тебя живого места не оставлю, пидор. Выбью из тебя гомосятню. Ник вздрогнул, не отрывая рук от рта. Выбью из тебя гомосятню. Так и отец говорил. Когда Ник все-таки рассказал ему о себе, в своих фантазиях надеясь на понимание и поддержку семьи. А потом получил так, что пришлось тональником замазывать синяки. И, когда Уваров угрожающе двинулся на него, вперед выскочил Генка. Маленький, растрепанный и злой, как черт. Он налетел на Уварова, напоминая воробья, задирающего собаку, с неожиданной силой ударив его в подбородок кулаком. Ник почти не видел саму потасовку, только мельтешение ног, крики, толстые руки Фила, оттаскивающие Генку от Уварова, разбитый Уваровский нос и Снежку, хлопочущую над ним. Суматоха помогла им выбраться, они побежали из коровника что было сил и оказались на старой детской площадке, где из каруселей остались только ржавые, скрипучие качели. Телефон Генки разрывало от звонков. Несколько пропущенных от папы, пара — от мамы. И снова крики и ругань в трубку. И родители не слушали причин, почему же их дети опоздали. Он вскочил, сжимая кулаки, взвинченный и взъерошенный, с перекосившейся спортивной кофтой и растянутым воротником, с покрасневшим отеком на скуле. Он сорвался криком и на Ника, грубо поднимая его с качелей. Ник побрел за ним, прикладывая рукав куртки к кровоточащим губам. Он осторожно трогал их языком и понимал, что разодрано там хорошо, заживать будут долго. Они пришли домой, и на Генку сразу налетел Антон Михайлович. Он волновался, в деревне опасно, уже темно и поздно, еще Уваров на машине подъехал, рассказал ему все про Колю. — Ты пидор? Где ты подхватил это? Сидят в компьютерах, на прогнивающий Запад смотрят и пидорами становятся. У нас вот такого не было! А ты еще с моим сыном в одной комнате спал… У Ника не было сил пререкаться, даже когда его начали крыть пьяным матом. Он просто ушел к озеру, закурил, морщась от боли. Еще долго раздавались крики Васькова-старшего: «Шо я твоей матери скажу? Ты с этим пидором общаться брось! Я уже позвонил его родителям! Вот уж вырос сынок, вот это гордость! Эй, ты куда пошел? Гена? Гена!». Кусты зашуршали, мимо мостков пронесся Генка, в сторону недостроенной бани, к другому выходу на берег озера. Ник не пошел за ним. Он остался тихо сидеть, пытаясь слиться в темноте с природой. Ногой он случайно задел почти пустую бутылку водки, крепко зажмурился и проглотил. Рот обожгло огнем, все ранки заныли, Ник шумно выдохнул и принял боль как рациональное наказание за свою тупость. Генки долго не было слышно, скорее всего, он разговаривал по телефону с Риткой. Какой бы непонятной она ни была, она всегда поднимала трубку и всегда ему помогала, всегда его успокаивала. Так рассказывал Генка, влюбленный в нее без памяти. Наконец, наверху, у порога дома вспыхнул свет, выхватив две фигуры: тучную Антона Михайловича и худощавую Генкину. Даже с такого расстояния Ник слышал все, что они кричали друг другу в пылу ссоры. — Он мой друг! — громкий и срывающийся голос Генки. — Мой! И мне плевать, кто он! Он имеет право быть таким, какой он есть! — Это ты когда это за геев стал? Неужели сам педик? Я тебя разве так растил? — Да ты никак меня не растил! Ты только в части был и пил! И я не гей! А ты мне обещал! Обещал, шо бросишь пить! Соседи звонили, говорили, шо ты опять буянишь, опять на всю громкость включил музыку и орешь. Мамка звонила, орала! Почему ты не можешь быть нормальным отцом! Шо ты тут устраиваешь! — Слышишь ты, щенок, ты мне еще потявкай! Мне уже пятьдесят шесть, и тебе меня не переделать. А вот я тебя могу! И я запрещаю тебе с ним общаться! Я гомосятины у себя не потерплю! Неблагодарный ты сукин сын! Мы для тебя с мамкой всё, а ты нам чо? Надо было бросить тебя! И не рожать! Сдать тебя в детдом нахуй! Генка побежал, почти скатился с крутого склона к мосткам, к скамейке, где сидел Ник, молча поблескивая в темноте красным огоньком от сигареты. Антон Михайлович двинулся к ним, но споткнулся о корень, перевернулся через себя и матом заорал. Он встал, отряхнулся, еще раз покрыл весь мир и ушел в дом. А Генка рухнул на мостки, обнял себя за коленки и пытался заглушить рыдания. Он спиной упирался в ноги Ника, случайно сбросил в озеро недоконченную папину бутылку водки. Они молчали. Сидели и молчали. На горке вновь послышался шум. Антон Михайлович, спотыкаясь и плечами задевая низкие ветви яблонь, продирался к калитке. Он пошел на перешеек. Со стороны озер доносилась музыка и чья-то далекая, веселая и беззаботная жизнь. Генка отошел от слез, подавил их внутри себя. Он ведь мальчик, а мальчики не плачут. Он пересел на скамейку, к Нику. В отсветах ночного неба предательски посверкивала мокрая дорожка на щеке. Генка дрожащим и глухим голосом начал говорить, изредка шмыгая носом: — Вот ты называешь моего батю крутым, а он не такой, нет. Ну, то есть он крутой, но, блин, ты не живешь с ним каждый день, ты не видишь… Вот этого всего ты не видишь. Он не орет на тебя в пьяном угаре. Не бьет тебя, когда рыба не ловится, не сталкивает в озеро, когда баня не строится. Он крутой, когда ты приезжаешь сюда на пару дней. Вот так. Он ненадолго замолчал, восстанавливая дыхание. Нику было больно — не от разодранных губ и поцарапанных ладоней, а за Генку. Он ведь такой хороший, такой добрый и светлый, вечно пытается насмешить и поднять настроение. А сам? А кто-нибудь спрашивает, как дела у него? — Он же ведь пьяница. Самый настоящий. Он вот с твоего приезда начал еще больше пить, ну как же, молодежь рядом, надо приобщиться. И он может в день выпить две бутылки самогона спокойно, и еще отрицать, шо он пьет много. А ведь первая стадия в лечении — это принятие. Его и закодировать пытались, и бабка зашептать, а он ни в какую. «Я не болен, я не болен». Он ведь так скоро… И голос Генки сорвался в хриплый свист. Он поерзал на скамейке, ладонью зарылся в кудри, крепко сжал кулак на волосах. Ник осторожно тронул его за плечо, а после приобнял. Генка, словно его резко покинули все силы, обмяк и прислонился к Нику, прикрыв глаза. — Я же его и из отрезвителя вытаскивал. Ему ехать надо было к деду моему, в Щёкино, под Тулу. И он пьяный в зюзю давай в вагон ломиться, аж проводницы поразбегались. Его скрутили, и в ментовку. А я за ними на автобусе, еле нашел. Потом заявление писал, клялся, шо он больше так не будет, а мне и не забрать его, он без сознания, вообще никакущий. Я с ним и ночевал среди бомжей и наркоманов, почти в луже чужой мочи. А он потом оклемался и как давай на меня орать, шо я договориться на вокзале не смог, шо билет просрал и не сдал, и вообще. Нахуй меня посылал. Говорит, шо надо было мамку мою на аборт все-таки склонить. Шо лучше бы я не рождался. А сейчас он ничего из этого не помнит. Спроси его, он скажет, шо сам выбирался, и вообще не было такого, шо бред все это. А я его, обморочного, тащил и сутки не спал. Ник прижал к себе Генку покрепче, поглаживая по спине. В озере плескалась рыба. Малая медведица подмигивала яркой Полярной звездой. На мостках справа зажглись две сигареты, доносился чужой тихий разговор. Волосы у Генки пахли ромашкой с крапивой и оказались жесткими, будто сено, даже цвет похож. И Ника на мгновение обуяла такая покровительственная нежность, ему стало так жаль, что он даже не знал, что сделать. Беспомощность сдавила ребра. — Вот соседи звонили, жаловались, шо он буянит. Музыку врубит громко-громко и давай горлопанить свой гимн двенадцатого ГУ МО. И мне звонят со всей округе, не Боре, не мамке, мне. Мол, я тут живу, я и управлюсь. А как мне с ним справляться? Как? Мамка устала, да и я тоже. Он угробит себя, а мы сделать ничего не можем. Генка резко, с полным решимости внутренним огнем повернулся к Нику, черты его лица в ночи заострились, он казался взрослее, чем был. — Я поэтому хочу поскорей уехать подальше отсюда. В военную академию, мне даже плевать, в какую, лишь бы в другом городе, в другом часовом поясе, пусть даже во Владике. Шоб пускали меня на волю только два раза, на каникулы, а их ваще ко мне не пускали. Шоб денег у них не просить, на государственных харчах тусоваться. И шоб не видеть мамку мою замученную, и отца. Он замолчал, бегая глазами по лицу Ника, то ли в поисках поддержки, то ли из-за внезапно нахлынувшего вдохновения. Мечта так мечта. Ник такого не одобрял, ведь есть еще пути. Наверняка есть! Но глаза Генки настолько выдавали его отчаяние попасть в другие сети, лишь бы вырваться из своих, что он замолчал и кивнул. Генка криво ухмыльнулся и внезапно опустил взгляд. Сухим голосом он сказал: — И шоб он мною гордился. Хотя… Хотя ну его к черту. — Мой дед тоже был пьяницей, — пожал плечами Ник, глядя в темные очертания соснового бора. — Он и умер так, напился до беспамятства и замерз на улице. Бабуля еще бегала и искала его. По всему Приозерску кричала «Потап, Потап!». И все знали, кто мы такие, в плохом смысле. Ну, пока мы не переехали. Может, помнишь? — Ага. Я помню. Снова наступило молчание. Тишина, поначалу приятно укутавшая их в кокон, постепенно становилась неловкой. Генка поднял голову с плеча Ника, откашлялся и отодвинулся. Ник помедлил, но руку с его плеч убрал. Он потянулся за пачкой сигарет, вынул одну и, поморщившись от боли, закурил. — Нормально всё? — спросил Генка, хмуро глядя на кровавые следы. — Пойдет. — Так ты это, реально гей? Самый настоящий? — Натуральней гея нет. Генка фыркнул, почуяв каламбур. Ник тоже улыбнулся, выпустив дым через нос. Это ему тоже было по нраву в Генке, природное неутолимое любопытство по любому поводу. И ошарашивающая прямота. — А ты в меня влюбился? — ухмыльнулся Генка. Ник замялся. Генка вроде улыбался, а в глазах у него сверкали искорки не только интереса, но и немного страха. Как будто он боялся, что Ник сейчас возьмет и сделает что-нибудь этакое, поцелует или изнасилует. Замарает его пидорством. — Хммм… — Ник сделал вид, что задумался, медленно осмотрел Генку с головы до ног, прищурив глаза и приложив кулак к подбородку, как истинный ценитель, а после сложил пальцы в жесте «на донышке» от Шурыгиной. — Ну так вот примерно. — В смысле? И всё?! Настолько немного?! — загоготал Генка, но выглядел так, словно у него гора с плеч свалилась. — Ну ладно, я все равно польщен, спасибо. Просто я боялся, шо ты прям вот влюбился-влюбился, а я бы разбил тебе сердце. Ну я, типа, совсем не по пацанам, и я Ритку люблю. Но ты всё равно мой друг. Я не врал бате. Мне всё равно, гей ты или нет. И если тебе нужна будет помощь, то ты обращайся. Пофиг, шо после этого лета мы будем далеко друг от друга. Мы же круто провели это лето, да? — Да, — сказал Ник, несильно стукнув Генку по предплечью. — Круто. Они ушли в маленький домик, который снимали Тарасенко. На кровати похрапывала бабушка, Антон Михайлович все не возвращался. Они уселись на кухне, не стали включать свет, чтобы снова не началась буча. Тихо пиликнул Айфон с СМСкой от сестры. «родители тебя завтра заберут. дядя папе звонил говорил что ты растлеваешь их сына. ник сколько можно уже? может ты свое гейство уже бросишь? выпендрился и хватит.» В окошко билась крупная муха. Ник на печке нашел старый масляный светильник, они его когда-то с мамой зажигали. Он дал мутный и тусклый, но всё же огонек. Ник достал из своих запасов пять шоколадок, на выбор. После случившегося им срочно нужен был сахар. Они сидели долго, почти не разговаривали, разглядывали получившиеся фотографии, смеялись над неудачными снимками, а после — друг над другом. У Генки постепенно заплывал глаз, а у Ника губы получились как после ботокса. Красавцы, нечего сказать. Они уснули далеко за полночь. Генка на соседней кровати, а Ник на полу, обложившись старыми пуховиками и пыльными одеялами. Ему плохо спалось, смутные, недовольные тени в его снах бродили и указывали, как стоит жить, а как не нужно. Пришла еще одна СМСка. «они выехали» На часах было шесть утра. Ник хмуро побрел в туалет. Уже рассвело, с другой стороны деревни горлопанил петух. Он спустился к озеру, прохлада закрадывалась под теплую кофту, ноги в шлепанцах быстро промокли от росы. Над озером неподвижным покрывалом стоял туман. Ник присел на край мостков, свесил ноги в ледяную воду и закурил. Голова поначалу была приятно пустая. Скоро всё закончится. Снова. Вот поэтому Ник и не любил привязываться к людям. Он зло кинул сигарету в озеро, сжал кулаки, подавив судорожный вздох, успокоился и пошел обратно в дом. Когда он проснулся во второй раз, настенные часы показывали восемь. Генка сладко спал, свернувшись тугим калачиком, бабушка лежала на боку и с улыбкой смотрела на правнука. В окне, за занавесками в цветочек, виднелась отцовская машина. Мама собирала яблоки в ведерко. Нику не хотелось выходить навстречу этой деланной идиллии, он до последнего медлил, прежде чем встать. Он убрал на кухне со стола фантики от шоколадок и старинный светильник, а на последних кружках с водой случайно запнулся о ковер и полетел вниз с оглушительным грохотом. В комнату вбежал растрепанный и напуганный Генка, а Ник сидел на полу, потирая разодранный локоть, и посмеивался, хотя сердце колотилось как бешеное от испуга. Генка, увидев мокрые волосы Ника и покатившуюся кружку под шкаф, сам захихикал. На шум в дом вошел отец. И сразу же уют рассыпался, будто песок. — Вы, молодой человек, на выход. Идите к Антону Михайловичу, он вас вчера обыскался. А ты — собирайся. Мы уезжаем, — и, отвернувшись, он процедил. — Позорище. Отец выглядел уставшим, но здоровым, без следов проблем с сердцем, нервов и прочих болячек. Он надел рубашку, разве что галстук не повязал. Его губы были сжаты, почти не видны за пышными усами, очки в золотой оправе идеально сидели на горбатом носу. Отец выглядел устрашающе, как большой руководитель — каковым и являлся. Мама бесцветной тенью появилась за его спиной, примирительно погладила мужа по спине, чтобы не беспокоился. Мама, наверное, любила отца, а может быть, просто к нему привыкла. Семья завтракала в напряженной обстановке, только бабушка мило улыбалась на ругань отца. Ник слушал его молча. Ничего нового. Для отца он всё еще выродок. Семья убирала вещи в багажник, отец недовольно кидал сумки, даже новенький ноут Ника и ведерко с мамиными яблоками. Бабушку усадили в машину, где она, словно английская королева, всем помахивала ладошкой. Антон Михайлович недовольно говорил с отцом. Оба они выглядели злыми, раскрасневшимися и на пороге ссоры. До Ника долетели обрывки фраз: «ты послал сына сюда, к Гене, и знал, что он педик? Ты в своем уме вообще? Вылечи его, а потом уже привози. Нет, ноги его больше здесь не будет! Я не позволю!». Из большого дома с очень серьезным лицом выбежал Генка и сразу же устремился к Нику. Они пожали друг другу руки, глядя в глаза, а после обнялись под общее неодобрение родителей. Отец скривился. Антон Михайлович сплюнул на траву и грязно выругался. Генка с решительным видом повернулся к Тарасенко-старшему, набрал в легкие побольше воздуха и выдал: — Ваш сын — крутой парень! И настоящий мужик, шо бы вы там ни думали. А вы его не цените, вы его даже не знаете… — Молчать, — отрезал сквозь зубы отец и раздражительно махнул рукой. — Я с Николаем сам разберусь. А вам, молодой человек, советую разобраться с собой. Не дайте себя заразить этой… Гадостью. И Ник не в первый и не в последний раз увидел отвращение на лице собственного отца. Это его уже не ранило. Даже не задевало. Ему было все равно на свою семью. Хотя он тоже был бы не прочь уехать от них подальше. Генка зло засопел, явно хотел сказать что-то резкое, но Антон Михайлович положил увесистую руку ему на плечо и крепко сжал. Генка вырвался и снова подошел к Нику, порывисто обнял, отстранился и заглянул в глаза. Его скула все еще была красная после драки. — Если чо пиши. Я кинул тебе везде заявки в друзья. Мы же друзья? — Да, — попытался улыбнуться Ник. — Очень хорошие друзья. *** Ник ехал в наушниках. Как в немом кино, отец открывал и закрывал рот. Мама молчала и смотрела на дорогу. Бабушка прикорнула, навалившись худощавым телом на правнука. Машин было немерено. Дикие, пока что нетронутые леса, сменялись каменными джунглями, где миллионы людей теснились в многоэтажках, пытаясь вместиться в вовсе не резиновый Петербург. Муравейники, выросшие, словно грибы. И дышать после чистого воздуха деревни стало нечем.