Филофобия

На майском небе так много звёзд, ночь ими будто вырвало. А с крыши видно ещё лучше: огни фонарей внизу не слепят глаза, окна домов не лупят жёлтыми пятнами, поэтому частично непереваренные светила бликуют на кулоне, в рыжих разлетающихся волосах, на свежих синяках от утренней драки, на веснушках, которые тоже похожи на звёзды, но такими странными образами их уже не опишешь. Хочется пересчитать их все, вслух, ловя губами каждую. Но сейчас нельзя. Серёжа пляшет на металлических пластинах, услышав из какой-то близкой кафешки радио со старой итальянской эстрадой. Олег сначала просил прекратить, с недовольством и опаской смотрел на эти каскадёрские замашки. "Навернёшься, Серый, костей не соберёшь". А теперь проникся и присоединился, пристраиваясь рядом, покачиваясь из стороны в сторону, хватаясь за бледные протянутые к нему руки. Разумовский подпевает, заливается задорным смехом, жмурится от такой, кажется, совсем простейшей радости. А это целая цепочка поводов для радости: юность, май, тепло, вечерний побег из детдома, танцы на крыше, олеговы руки на его талии. И Волче не может глаз оторвать от этого счастливого лица. Он разделяет все эти причины, они также крутятся у него в голове. Они также объединяются в категорию, которую он упрямо выгоняет. Романтика. Кажется, он любит Серёжу уже далеко не один год. Он готов вечно слушать рассказы про венецианскую живопись, кормить ворон в летнем, драться за изрисованные тетрадки, носить его пёстрый портфель, расчёсывать огонь рыжих волос. Он ради него готов на всё, кроме слов "Я люблю тебя". Разумовский готов всю жизнь обрабатывать свежие раны на смуглой коже, пытаться понять Арию и Пилота, делать наброски с так правильно и красиво сложенного молодого тела, висящего на турниках, ютиться на одной кровати, засыпая в его объятиях, колоть пальцы, пришивая ему на плечи "погоны" для игры в зарницу. Он ради него готов на всё, кроме слов "Я люблю тебя". У них одна любовь на двоих, а вместе с ней и одна филофобия. Они боятся влюбиться. Они знают, что означает потерять близких и любимых. Они знают, что никогда друг друга не предадут, что рванут друг за другом хоть в другую страну, хоть в одиночку против целой толпы. Но как они могут сейчас полюбить и не мучиться от разлуки? — Мы танцуем... Танцуем будто мы... — Серёжа прерывается на сбившееся дыхание и счастливый смех. — Будто мы с тобой... — Ебанутые, — улыбчиво заканчивает за него Олег. Так охота оставить эту фразу без последнего слова. Точно также, как охота уговорить Серого отстать без высшего. Он же со своими мозгами укатит непременно в МГУ, не меньше. Он пропадёт под тяжестью уроков и сессии. А требовать внимания для себя, дурака необразованного, для Волкова ужасно эгоистично. Он боится проговориться, связать их узами любви и не суметь отпустить. Рыжий не любит, когда парень матерится, но сейчас даже ругаться не хочется. Пусть так, пусть с таким концом. А он ведь и не соврал, на правду не обижаются. Он вообще теперь не будет обижаться на Олега. Не хочет, чтобы, закрывая глаза перед сном в неуютной казарме, парень помнил его капризным и недовольным. Он знает, что Волче собрался в армию, уже наплакался по этому поводу. Будет там бегать с погонами, как в зарнице, но уже с настоящими, и с боевыми патронами. Конечно Серёжа будет ждать, конечно будет звонить, писать. Конечно положит свою фотографию в его чемодан с вещами, но подписать её сзади словами любви, кажется, опять струсит. Он боится проговориться, связать их узами любви и не суметь отпустить. Серёжка в который раз пошатывается, неустойчиво оступается, бурчит, что крыша слишком круглая, как глобус. Олег действует на опережение — растягивается на покатой жести, тянет за руку Разума и укладывает его рядом. Они тяжело дышат, довольно хихикают, чувствуют горящий румянец на щеках. — Кажется звезда упала! — В небо утыкается тонкий палец художника. — А мы проморгали, желание загадать не успели. — А что бы ты загадал? Олег заглядывает в хитренькие голубые глазки и хочет расцеловать веснушчатую переносицу между ними. — Наверное, больше смелости. — Да уж куда смелее? — возражает Серёжа. — Не скажи, — пространно отвечает Волков и глядит в звёздное небо. — Хотя я тебя понимаю, — отзывается рыжий спустя какое-то время молчания. — Я бы тоже. Ума не приложу, что делать со страхом, с боязнью... Вот хоть у вселенной ответ спрашивай. В голове проскакивает романтичное "ты — моя вселенная", но этого-то он и боится. Они ещё с минуту лежат в тишине, слушая всё ту же итальянскую эстраду, шум машин и говор позднего города. — Смотри, кажется ещё падает! — Олег льнёт своей колючей щетинистой щекой к нежной серёжиной, указывая на быстрый огонёк на небе. — Закрывай глаза, загадывай! Стоит лишь послушаться, зажмуриться и начать губами шептать своё сокровенное, как этому препятствуют другие губы, накрывающие сверху и утягивающие в долгожданный поцелуй. Сильную смуглую шею обвивают тонкие изящные руки, пальцы зарываются в короткие пряди на затылке, а язык переплетается с другим так неумело, но так хорошо. Им, пожалуй, хватит страха. Любовь окрыляет и придаёт сил, не так ли? А если это правда, то расстояния и время разлуки им уже будут не страшны.