ОКД

Первое свидание — наугад. Страшно и у Серёжи затекли пальцы, его слепым котёнком вытряхивают из багажника, разбивают лицо небрежным тычком — снег режет ладони, Серёжа плюётся на белое красным. В мордочку суют травмат, и Серёжа готов, в принципе, и целовать дуло по первому требованию, и ногтями наст до крови царапать; Серёже слишком нравится жить, чтоб иметь настолько железобетонные принципы. Поэтому, когда поднимают на ноги и пихают между лопаток, Серёжа рад: легко отделался. Повезло. Очень. С вероятностью без одного сто процентов Серёжа ожидал пули в затылке или сломанной шеи — Серёжа просрал партию и всех подвёл, а ещё он безродный щенок и вообще; в общем, остаться живым это уже большая удача. А синяки, а ссадины, а трещина в ребре — это говно, пусть и больно, но из-за страха пока никакой боли нет, — это называется болевой шок, — Серёжа та ещё псина, как на псине и затянется. Поэтому, когда Серёжу тряпичной куклой швыряют в ноги породистому щенку шефа, Серёжа тоже рад. Готов белые кроссы лизать. Наверное. — Чё ты, проебался? — просто, без предисловий спрашивает щенок. — Ну типа, — кивает Серёжа. Щенок смотрит сверху вниз и глаза у него недобрые. — С кем не бывает, — хмыкает щенок. Его, как выясняется позже, зовут Олегом. Олегу Серёжа искренне улыбается. Разбитым ртом, опасливо косясь на подпиленный глок, заткнутый за ремень, — в щенке чуется отцовская порода. Правда, с дворняжьей помесью: дефективная снисходительность и жалость, неприемлемая в линии. Серёжа эти пороки выискивает быстрее, чем шеф позволил бы, и нерешительно греет пальцы в рукавах олимпоса: либо играть по-крупному, либо совсем не заигрывать. Да-с, задачка. Серёжа решает: была-не была. Начинает с игровой формы — щенки не понимают отечественных методов кнута-пряника, с ними допустимы исключительно пряники, иначе замкнётся в себе — кажется, Олега так уже надёргали, вон какой мрачный, но ничего, Серёжа поправит. Серёжа начинает с примитива: лицом к лицу, полтора опасливых метра между, красноречивое похлопывание себя по ляжке. Это команда из базового списка, при обучении которой никакого давления не требуется, поэтому Серёжа зовёт: «ко мне» — и Олег придвигается. Кладёт руку на коленку, медленно ведёт выше, соскальзывает на внутреннюю сторону бедра; Серёжа как бы рефлекторно сводит ноги. Ладонь Олега зажата между Серёжиными ляжками, Серёжа зажат и жеманно скован, по спине пробегают мурашки: страшно недожать и пережать тоже страшно; ну как укусит? Ладно, на самом деле, Серёжа не боится укусов. Серёжа тормозит ладони и порывы Олега своими — Олег на команду «ждать» реагирует ожидаемо злобно. Серёжа во избежание травм держится за поручни и минимизирует выдержку: дрожью холодных (Серёже не холодно) пальцев забирается Олегу под рукав кожанки, поджимает губы (Серёжа не готов, но медлить опасно). К счастью, Олег не готов сам. В сантиметре от Серёжиных губ, когда уже чувствуется вкус кэмела, его клинит: сдаёт назад и все завоёванные за сегодня позиции. Серёжа выдыхает, откидываясь на сидении Олеговой тачки (фух, пронесло) — Олег таскает его с собой по делам, которые по уровню как раз для них: мелкие, на фоне общей картины бандитского Питера напоминающие возню в песочнице. Серёжа Олегу теперь то ли друг, то ли шестёрка, Олег сам ещё, по всей видимости, не определился, но лучше и не надо, потому что Серёжа, в отличие от него, не ссыт за него признаться: Олег Серёжу хочет. Серёжа не то чтобы против, но — хер знает, как там после. У Олега в анамнезе серьёзный батя с суровым нравом, Олег батю недолюбливает, но уважает (или боится) — Серёжа отмечает полное послушание в приказах и бережно упрятываемую под майки-водолазки безделушку. И именно из-за этого уважения (или страха) Серёжа после случки может заснуть в лесополосе, а Серёжа ещё в багажнике выспался, ему хватит; поэтому Серёжа провокационно запускает ладонь в волосы по линии роста и снова командует: «ждать» — а все поданные команды обязательны к исполнению. Что для щенков, что для взрослых собак, тут нет и не должно быть поблажек: либо вы не подаете команду, либо, если подали, добиваетесь её выполнения. Это уже второй этап обучения. Третий — Серёжа снова в багажнике. Катается. На этот раз в качестве приманки, Олег с кузьминскими что-то не поделил и те по какой-то причине выцепили Серёжу — Серёжа смеётся кровавым ртом им в лицо, сплёвывает нежно-розовую пенку слюны: более невыразительную и малозначимую мишень было нереально найти. Серёжа убеждён сам и в том, что Олег за ним не придёт, не убеждает горе-вымогателей, только чтоб не словить шальную в висок; а Олег вдруг приезжает. Зачем-то. Серёжа догадывается, зачем, и по степени иррациональности поступков проводит экстренную переоценку степени желания — они трахаются прям у Олега в машине, заехав в какую-то глушь, пока синяки не успели из красного посинеть. Серёжа упирается Олегу в плечи и запрокидывает голову, пока мнут-лапают рёбра, нетерпеливо тискают — у Олега горячие руки, в машине запотевают стёкла. Сразу после Олег опускает окно и курит. Серёжа отбирает сигарету: «дай». Олег нехотя разжимает зубы. Серёжа коротко затягивается и тут же возвращает, чмокает в щёку — это тоже из базы, поощрение за послушание. Серёжа таким образом Олега приучает отдавать, начиная ножом на разборке (Серёжа мягко говорит: «отдай» — и Олег, морщась, послушно вкладывает нож в руку), заканчивая последним глотком белого сухого (Серёжа полуголым танцует на крыше под мэднесс и Олег сам протягивает бутылку). Серёжа приучает Олега к себе, к необходимости спрашивать мнение — Серёжа всего лишь пытается обезопаситься, сделав себя неисключаемой компонентой. Мимикрирует под самую верную и самую любимую игрушку: Олегу нужно что-то погрызть, у Олега прорезаются коренные зацепы. Крепнет стальная хватка, конфликты решаются либо всухую, либо сразу свинцом — бурматная холка вздымается с глухим рыком, Олег щурит татарские сухие глаза. Серёжа уже не боится. Ни ухмылки с оскалом, ни холодных глаз. Серёжа дёргает Олега на незастеленный с прошлой недели диван, качает головой при попытке словить за бочину: «сидеть», «смирно». Олег аппелистый и руки убирает, — это Серёжа его таким сделал и Серёжа исключительно самодоволен наработанной вежливостью; Серёжа постепенно переходит к контрастному методу дрессировки, поощряя и замыкая слова на механику. То есть, «сидеть» — строгим тоном, рука толкает в грудь (механическое воздействие) и гладит по щеке (поощрение). Такие дела. У Серёжи с Олегом дела свои: странный и бурный роман, никак не связанный с аромантикой будней; так кажется Серёже, Олегу и никому больше — Олега вызывает на ковёр отец, чтобы вставить по самое не хочу за экспериментальные методы ведения переговоров™. Олега с этой встречи трясёт. Серёжа чувствует неизбежность атомного выброса и без лишних слов с глицином переходит к аварийке в лифте и сумбурной жёсткой ебле; туда же, в топ локаций, добавляются толчок Эрмитажа и подсобка анненкирхе на Кирочной. Олег дерёт остервенело, отпечатываясь синяками, в красной пелене бессильной злобы кусает до мяса — Серёжа не говорит ни слова ни в процессе, ни после, когда больно кровит по воротникам. В конце концов, конфликты Олега с отцом отчасти под его ответственностью. Их, кстати, лучше бы сводить на нет, не доводя до пиковой точки; батя Олега — любитель выбраковок, неглупый мужик, которому Серёжа в своё время и так уже поднасрал, так что, если два с двумя всё же сложатся, с Серёжей никто церемониться не будет — багажник, лесополоса, уютная ямка. Это если с почестями. Скорее всего — подворотня, подъезд, тёмный переулок, по которым Серёже в силу некоторых обязательств всё же надо ходить; и Олег тут уже не приедет. Так что Серёжа Олега, по сути, сдерживает. Вкрадчиво напоминает, где их место. Олег несогласно сопит, но не перечит. Угрюмо кивает в ответ на предложение сгонять на подпольные бои; у Серёжи там все свои, можно сказать, и это одно из немногих мест, где Серёжа уверен в том, что засвет лица Олегу не навредит. Поэтому Серёжа одними губами говорит: «фас!» — и Олега по старой дружбе пускают на ринг. В лёгкий вес, конечно, потому что Олег месится неумело, по-звериному грязно, и Серёжу хаотика лишних движений заводит неожиданно сильно; они трахаются в душе у раздевалок, Олег зажимает Серёже рот солёной от пота ладонью. Серёжа скользит ладошками по кафелю, затылком прикладывается Олегу во впадинку между шеей и плечевым выступом; Серёже по кайфу. Олег, вроде, тоже доволен. Улыбаться начинает даже. Серёжа уверен, что молодец и всё делает правильно, вон какая эффективная у него терапия, ни малейшего повода доебаться, — от уверенности и следа не остаётся, когда на приватную беседу Серёжу приглашает шеф. Серёжа кусает губы. Всё-таки не пронесло. Серёжа кусает губы и уверенно, но уважительно держится; Серёже страшно пиздец. Шеф начинает с наводящих, но уже на третьем бьёт в лоб: «хули ты там моему сыну втираешь, отродье?» Серёжа пожимает плечами, сверлит глазами пол. Внутри у Серёжи клокочет, взрываясь клубами чёрного дыма, желание напомнить, что отродье тут не только он — они все адаптировавшиеся под вечную серость и морось питерские отродья. Но Серёжа молчит. В диалоге из его реплик только «нет» и «извините». Извините, но нет. На квартире у Олега, самой настоящей, а не ублюдской совковой конспираторке, Серёжа обучает Олега новой команде: «апорт». Время разбрасывать камни, и время, чтобы кто-то их приносил, — Серёжа всё ещё влюблён в свою кривую жизнь и готов утонуть в интригах, лишь бы её закомфортить. Поэтому Серёжа плачется Олегу в футболку. Трюк дешёвый, но в случае с Олегом, который живых людей в принципе не понимает, работает — сейчас Олег не видит в Серёже того чела, с которым они вместе паяльником жгли жирного дядьку и отпинывали на пустыре информатора. О, нет. Олег в Серёже сейчас видит исключительно серо-синие глаза и необходимость защищать, впиваясь в глотки по мере необходимости. Серёжа, лёжа у Олега на груди, не хочет и не видит причин называть свои поступки манипуляцией; Серёжа просто хочет обезопасить себя — как и всегда ранее. Это базовая потребность. С Олегом Серёжа чувствует себя плюс-минус в безопасности — так в чём тут психокинез? Разве что в болезненном, но уместном вопросе. Серёжа в одном полотенце мотается по квартире (просторная, ишь ты; двушка под семьдесят) и случайно цепляется взглядом за плёночную фотку в рамке. На фотке рыжая девица с хищным носом и кто-то второй — очевидно, мужик, но угол с лицом оплавлен, — Олег фыркает и шумит водой в ванной, поэтому дознаваться Серёжа шлёпает туда. — Познакомишь? — спрашивает Серёжа, вламываясь без стука и размахивая фоткой. — Мгмн, — хмурится Олег. Во рту у Олега зубная щётка, на щеке паста с ментолом. — Ну Оле-еж, — тянет Серёжа. — Мнф, — отмахивается Олег. — А я вот тебе обо всём, о чём ты спрашиваешь, рассказываю, — Серёжа по-театральному обиженно поджимает губы. Олег сплёвывает в раковину. — Во-первых, — говорит Олег, утираясь рукой, — я тебя спрашиваю в основном о наших общих делах, а не о личном. А во-вторых, ты имеешь честь познакомиться с моими родителями. Серёжа закатывает глаза. — Меньше пафоса, милый, с твоим драгоценным папашей мне уже не раз доводилось мило беседовать. — Не думаю, — усмехается Олег. — Мой папаша, как ты выразился, в Чечне погиб. В девяносто пятом. — А шеф? — спрашивает Серёжа. В картинке мира что-то куда-то проваливается. — Альберт? Мой отчим, — Олег открывает холодную воду. — Мать за него вышла, когда мне два стукнуло. За квартиру платить нечем было, пенсию отцовскую зажали, она молодая училка с ребёнком на шее, а тут этот — богатый, важный такой хер, на десять лет старше. Вот и выскочила. Он же её потом в могилу и свёл. — Понятно, — кивает Серёжа. Олег плещет водой на шею. — Да ничё тебе не понятно, — беззлобно огрызается. — Я Альберту, вроде как, всем обязан. Он меня после мамкиной смерти не кинул, на ноги поднял, пристроил к себе — мировой мужик. А я сплю и вижу, как своими руками ему шею сворачиваю. — Вот как, — негромко говорит Серёжа. Потому что сказать пока больше нечего. — Вот как, — вторит Олег. — Подай полотенце. Серёжа оглядывается, снимает с крючка тёмно-синее вафельное полотенце. Протягивает Олегу. — Мамка моя, — продолжает тот, утираясь, — была такой, ну… С причудами. Как ты, Серëг. Все вы, рыжие, походу… Не суть. Короче, мамка у меня стихи писала, книжки про любовь читала запоем. Романтичная была, в общем. А Альберт отсидел по сто одиннадцатой, какая от него романтика — бухал, отмывал деньгу. Блядей водил, не стесняясь. Мамка сначала в подушку плакала, мне жаловалась, потом ему стала скандалы закатывать — он её начал пиздить. А она такая красивая была, Серёг, тоненькая такая, бледная — а он её пиздил. Мудак. Мамка скандалить перестала, а он её пиздить — нет. Вошёл, так сказать, во вкус. Ну, мамка и наглоталась таблеток. Откачали. Альберт, естественно, кучу бабла отвалил, чтоб никто про это не узнал. А мамка тем временем любовника себе завела. То ли из подчинённых Альберта, то ли врача, который её откачивал, — я не в курсе, чесслово, знаю только, что Альберт про них узнал и вроде как даже ничё делать не стал, потому что у самого куча любовниц была, но… — Но? — подхватывает Серёжа. — Но мамка с любовником незадолго после этого разбились на её машине, — говорит Олег. Серёжа слышит глухую ярость в голосе. — Тормоза отказали. Машина только с сервиса была. Ебучий случай, да? — Да уж, — хмыкает Серёжа. И опускает глаза на рамку. — А с фоткой что? — А что с ней? — спрашивает Олег, оборачиваясь. Серёжа очерчивает пальцем обожжённый край. — А, это. Я ж говорил, что мамка у меня со своими загонами была. Вот и… Мосты жгла. Серёжа молчит. Олег отворачивается обратно к зеркалу. — Ну, вот, познакомил тебя теперь, — усмехается. — На Волковское можем съездить. Покажу тебя им. Они, правда, в разных концах там лежат, но эт неважно. — Съездим, — соглашается Серёжа и сзади прижимается, оплетает руками. Серёже жутковато. В привычном хриплом смешке слышится страшное, как пелевинская пустота. Рука непроизвольно сжимается, ловя кулон на груди. — Висюлька, кстати, от отца досталась, — говорит Олег, замечая. — Талисман, типа. Он в Чечню не взял: просрал дома. Мамка потом нашла за диваном. — Грустно, — говорит Серёжа. Приникает щекой к скату лопаток. У Серёжи родители тоже прописаны на Волковском. Или на Новодевичьем, или на Богословском, или просто где-то под слоем дёрна или над ним ходят, живые и относительно здоровые, — у Серёжи всё проще в том смысле, что своих мамку с папкой он никогда не знал. Олегу, понятно, сложнее. — Я вот одного не понимаю, — говорит вдруг Олег, — почему тя вообще никак не смутило, что я Давидыч, а батя у меня Альберт? — Да как-то знаешь… — Серёжа хмыкает Олегу в спину. — Я твоего отчества не знал. Олег и Олег. Мне хватает. Одного имени и правда хватает и тут тоже: всё, хватит! — светлую минутку памяти перекрывает дешёвая громкая пошлость. Чернуха забывается ровно в тот момент, когда Олег роняет Серёжу на кровать; Серёжа голый, Олег тоже голый, поджарый и в подпалинах мелких шрамов, чумными зубами скоблит по выступу тазовой косточки — нежно и требовательно. Миссионерская поза и Серёжа в исступлении сдирает полосочки обоев, пока Олег отвратительно долго растягивает, второй рукой давя на грудину: Олег сегодня хочет понежнее и не хочет, чтоб ему мешали. Серёжа понимает и не рыпается. Первые минут двадцать. Когда Олег вводит три пальца, Серёжу выгибает до захлёбывающегося скулежа, он надломанным голосом просит: «Оле-еж, пожа-алуйста». Олег негромко успокаивает: «тихо-тихо-всё-хорошо» и входит наполовину. Серёжа возмущённо всхлипывает. Олег выходит, входит снова — снова не до конца, Серёжа корябает ослабшей рукой по спине, умоляюще дёргает бёдрами: «Олег Дави-ах!-дович, вашу-тц!-мать». Олега с отчества чуток коротит, он перехватывает под талию и толкается раз, два, — сначала размеренно, потом быстрее, теряя темп; Серёжа выламывается в позвоночнике, цепляется за покрывало (даже не удосужились снять). Естественно, Серёжа кончает первым. Олег подаётся назад, но на Серёжу накатывают остаточные импульсы оргазма и Олег вот-вот всё испортит, поэтому Серёжа впивается в шею настолько сильно, насколько хватает ногтей, на выдохе выпрашивая: «давай в меня». Олег понятливо толкается на всю длину. Серёжа потом лежит у него на груди, играется с кулоном — до ванны идти лень, хочется дремать и чтоб вечные сумерки. Олег пальцем соединяет веснушки на Серёжином плечике, говорит что-то про «всё» и «будет» и «заебись» — Серёжа не слушает, потому что Серёжина жизнь это одна сплошная наёбка и слишком хорошему верить нельзя. Олег на руках относит Серёжу в ванную. Типа, хиа ви го эгейн — ленивое лобызание перед зеркалом, у Олега встаёт и Серёжа встаёт на колени, из-под полуопущенных ресниц кокетничает, пока скользит от основания к концу разбитым кулаком. Берёт в рот и почти тут же выпускает, сглатывая; Серёже по фану глотать, у Олега член достаточно толстый, чтоб при неаккуратной эксплуатации порвать уголок губ и это добавляет интима моменту — у Серёжи губы по уголкам изорваны в кровь. Олег пальцем размазывает подтёки спермы по подбородку, чертит по челюсти до уха, на виске замирает, неожиданно просит: — Серёг, отрасти волосы. Серёжа утирает губы тылом ладони. — Для тебя, что ли? — ухмыляется. — Чтоб держать удобнее было? — Для меня, — кивает Олег. Совершенно серьёзный. — Ладно, — отвечает Серёжа. Ему же не сложно. Как Олегу не сложно в момент обозлиться до пика — Олег срётся с шефом по мобильнику, выскочив из машины, но Серёжа даже через стекло слышит и думает: хуёво. Теперь ходить и оглядываться. Когда Олег возвращается, дублирует мыслю вслух. Олег до побеления костяшек сжимает рычаг переключения передач, спокойным голосом говорит: «пусть только попробует». Серёжа флегматично пожимает плечами и лезет в бардачок за сникерсом. У них в планах на день ещё три мелких точки. Где-то между они пьют кофе в ванпрайсе. Неплохо. Плохо становится чуть позже. Серëжа с Олегом объëбываются в сделке и их разводят, как последних лохов, оставляя без сочного куска территории в кольце КАДа. Причем разводка настолько топорная и неприкрытая, что и натасканный на хитровыебанные схемы Серëжа, и Олег, обладающий идеальным нюхом на такую хуйню, попросту не верят: ну не может быть. Ну слишком. Ну очевидно же. А, как оказывается, всë гениальное просто. Шеф в презрительном бешенстве, требует Олега к себе и Серëжа полтора часа тревожно елозит в машине — коммутатор молчит, пиздец крадëтся. Точнее, пиздец от шефа вылетает, злой и весь в мыле, прыгает на водительское, с места дëргает и курит прям в салоне — Олег-пиздец это очень плохой знак. Серëжа привычно отбирает сигарету, костяшками согнутых пальцев по играющим желвакам гладит — ти-ше. Олег и без того тихий. Плюëтся желчью: мудло, еблан, сукин сын, — «ну ничего, я ему, блять, ещё покажу» — Серëже хочется оттащить Олега за парфорс, сказать веское «фу». Но Олег так взвинчен, что трогать страшно, — поэтому Серëжа ныряет под руль. Олег раздражëнно сопит и на затылок лапой давит. Зарывается в волосы. Потом, когда Серëжа откидывается на сидении, странный солоноватый привкус забивая орбитом с мятой, неожиданно схватывает за челюсть, расстреливает чёрными глазищами: — Не, ну какой ты, всë-таки, красивый, Серëг. Серëжа знает. Серëжа умеет. Серëжа старается. Олег старается тоже. Старательно пиздит красного — после факапа с партнëркой они у шефа во временной опале, ничего кроме зачисток и прямых указаний им не доверяют. Серëжа Олегу помогает, держа красного за заломленные руки; ничего личного, чувак, просто бизнес. Серëжу пару раз так же пиздили. Это, типа, издержки профессии. То же самое и теми же словами говорит Серëже Олег, когда ночной звонок выдëргивает его из тëплой постели в мразотно-стылую февральскую ночь. Олег максимально тихо старается натягивать джинсы, но из карманов летят ключи. Серëжа, ворча на всяких там, полусонный, подрывается с ним вместе — Олег качает головой: «ты не едешь». Серёжа пожимает плечами и обрушивается обратно, в гнëздышко из трëх подушек и двух одеял. Олег возвращается, когда уже посветлело. Полчаса разувается в прихожей и Серëжа уже по одному этому может сказать, что дела не очень; от Олега несëт водкой и плохими предчувствиями. Он садится на тумбочку в прихожей с ложкой, чтобы снять кроссы, и так и залипает: с ложкой в кулаке. Серëжа с опаской подходит к нему, чтоб помочь, и его ловят за руку. — Я убил его, — бормочет под нос Олег. — Я… Убил. — Кого? — спрашивает Серëжа, безуспешно пытаясь выдëрнуть руку. — Мне больно. Пусти. Олег сжимает запястье сильнее. — Альберта, — говорит Олег, поднимая на Серëжу глаза. — Как? — спрашивает Серëжа. В горле ворочается что-то противно тëплое. — Вколол в капельницу фторурацил в тройной дозе, — Олег облизывает губы. Серёжа рефлекторно повторяет за ним. — Он лейкемик… Был. Ночью резко ухудшилось состояние. Его госпитализировали, позвонили мне. Я приехал и… — Это ещё не гарантия, — говорит Серëжа. — Он же в частном центре. Ещё и в випе. Откачают. — Не, — мотает головой Олег. — Там он… Я сделал всë. — Всë? — переспрашивает Серëжа, потеряв нить разговора. — Всë, — Олег обнимает его ноги, щетиной царапает голые коленки. — Чтоб наверняка. В последний наш разговор он сказал, что ты мне мешаешь. Что надо как-то решать. Я зассал. Он уже отобрал у меня мать, я… Я не знаю. Другого шанса могло не быть. Некогда было думать. Серëжа молчит. Бездумно ерошит Олегу ëжик волос на затылке. — Я запаниковал, — Олег шумно сглатывает. Сухими губами тычется в детский шрам. — Серëг, я там, в больнице, понял, как тебя люблю. Просто пиздец как, ты не поверишь. — Поверю, — рассеянно отвечает Серëжа. Это первый раз, когда Олег словами через рот говорит ему «люблю». — Я люблю тебя, — повторяет Олег. Трëтся колючей щекой, хрипло смеëтся. — Люб-лю. Понимаешь? — Понимаю, — говорит Серёжа. — Я тебя тоже. (А хули тут ещë скажешь?)