full of butterflies

Если быть чуть-чуть честным, то Минхо бы сказал, что он устал. Если быть откровенно честным, то Минхо бы сказал, что сколько уже можно. Хван Хёнджин сидит напротив, улыбается так широко, что видно все его ямочки на лице, и Минхо, возможно, питает особенную слабость к каждой из них. Ту слабость, что он питает к их обладателю, нельзя было измерить ни одним прибором в мире. Сначала Минхо оправдывал всё это своей огромной любовью к кошкам. Но.  — Ты выглядишь, как пёс, — вырывается непреднамеренно. Хёнджин застывает, смотрит так, будто ожидает пояснения, которое, наверное, и должно последовать.  — Что?  — Что? Где-то на фоне Чан беззвучно кричит в приступе истеричного смеха. А в голове зарождается самая разумная мысль за вечер — наверное, надо было сказать, что как щенок. Спустя время Минхо отказывается и от этой мысли. Первые бабочки бьются где-то внутри желудка, просят еды и отказываются платить за аренду, а Хёнджина теперь хочется называть только котёнком и никак иначе. Бабочки вздыхают от разочарования и, может быть, от низкого интеллекта их хозяина. Минхо снова отмахивается и тянет руку, чтобы погладить Хёнджина по животу, чувствуя, как тот перестаёт дышать. Минхо не хочет, чтобы Хёнджин умер от недостатка кислорода, поэтому руку тут же убирает, совершенно не замечая ошарашенного лица. С каждым днём контролировать прирост бабочек становится тяжелее. Они сидят на квартире у Чана и Чанбина, смотрят какой-то ужастик на новом телевизоре, который те купили с первых продаж песен, и всё бы ничего, но фильм оказывается достаточно страшным, чтобы Чанбин, Ёнбок и Хёнджин кричали каждые пять минут. И так получилось, что Хёнджин сидел на полу, облокотившись спиной на диван, и его голова была расположена очень близко к ногам Минхо. На очередном скримере Хёнджин подскакивает, почти бьётся затылком об колени Минхо и жалобно ноет о том, что больше никогда не будет смотреть с ними фильмы. Минхо непроизвольно улыбается, выпрямляет ноги и ставит их по каждую сторону от Хёнджина, притягивая его руками за плечи ближе к себе. Хёнджин замолкает, запрокидывает назад голову и смотрит снова как-то непонятно — глаза широко распахнуты, рот приоткрыт и весь вид как живая интерпретация вопросительного знака. Бабочки в животе кажутся ему слишком счастливыми. Возможно, всё дело в гавайской пицце. Судя по жару, исходящему от шеи Хёнджина, тот был тоже в восторге от пиццы. Когда до Минхо, наконец, доходит, бабочки занимают все квадратные сантиметры, ноют, плюются и требуют внимания от их прародителя. Минхо понимает. Минхо этого хочет тоже. И дует губы в очередной раз, когда Хёнджин вместо того, чтобы сесть рядом с ним, садится рядом с Сынмином.  — Йа, Ким Сынмин, отдай. Сынмин хлопает глазами, весь такой невинный и непонимающий, но с рукой Хёнджина на плечах. Минхо завидует злостно и по-чёрному и уже мысленно добавил его в чёрный список. Не в телефоне, нет, вдруг понадобится. В жизни.  — Что отдать? Ёнбок смеётся, переводя взгляд с одного на другого. Впору бы обидиться, но на Ёнбока обижаться как-то уж совсем не по-человечески. Минхо берёт солонку и, почти не думая, случайно наклоняет её над стаканом с колой Сынмина. У Ёнбока истерика. Минхо не вредный, нет. И совершенно не такой уж и злой. Однако у Хёнджина на это другое мнение.  — Конечно, — фыркает Сынмин после его эмоциональной речи, — ты его салфетками кормил.  — Я перестал. Сынмин цокает в ответ, явно не впечатлённый.  — Хочешь его внимания — одари его своим. Только не таким, как обычно. Шестерёнки в голове тугие, старые и ржавые. Слова Сынмина на масло не походят, как ни крути. Всё решается одной простой мыслью в три часа двадцать восемь минут — нужно быть максимально нежным. В принципе, с Хёнджином только таким и хотелось быть. Он же котёнок, самый настоящий. Его гладить по голове, чесать пузико и за ушком, кормить только вкусной едой и греть под боком. Флиртовать Минхо никогда не умел, а вот быть первоклассным кошатником…

***

Всё начинается с покупки первой в его жизни книги по кулинарии, нескольких килограммов мяса с ближайшего рынка и чугунной скороды, доставшейся ему ещё от бабушки. Приручить кота проще всего с помощью вкусной еды. Минхо кивает сам себе, достаёт ножи и точит до противного звука. Сынмин выглядывает из комнаты, явно впечатлённый звуками решимостью, и, приподняв брови в немом вопросе, застывает на пороге кухни.  — Это достаточно широкий жест? Сынмин в ответ поднимает большой палец вверх. Он решает использовать только часть мяса и правильно делает — первая партия получается сухой и безвкусной. Вторая же, напротив — сочная, та степень прожаренности, которая приходится всем по вкусу. Минхо протягивает кусочек Сынмину на пробу, который всё ещё странно косится на него, и получает одобрительный кивок.  — Если ты решил его закормить, то можно было бы просто купить арбуз.  — Арбузы он ест каждый день. Я не хочу быть для него очередным арбузом.  — И то правда. Хёнджин пробует, жуёт долго и со вкусом, а потом… Начинает пританцовывать. Минхо влюблён.  — Хён! — восклицает он. — Это лучшее мясо в моей жизни. (Щеки Минхо ломаются от широкой и довольной улыбки до тех пор, пока Чанбин не тычет в них пальцем. Тогда ломаются уже пальцы Чанбина.) Приручить котёнка — дело проще простого. Он доверчивый, ластится очень быстро и отчаянно мяукает, прося заботы и ласки. Хёнджин же был котёнком диким, за неимением другого слова. Привыкал к еде он долго, подозрительно косился на каждый ланч, что Минхо ему приносил. Привык. И косится начал уже на Минхо. Минхо был в восторге.  — Хёооооон, — тянет Чанбин вместе со своими руками ближе к контейнеру Хёнджина, заполненного очередной порцией еды — на этот раз это была паста с креветками, — а когда я получу свой ланч?  — Когда купишь ингредиенты, тогда и поговорим. Взгляд Хёнджина на нём смягчается, а полные губы растягиваются в широкой улыбке. Со Чанбин в противовес долго и мучительно ноет. Но какое Минхо дело до этого, когда Хёнджин так красиво улыбается только ему?

***

Следующая станция по приручению это касания. Тут уверенность Минхо уже пошатнулась.  — Да ладно тебе, хён, — Джисон вдувал в себя бабл-ти из трубочки и умудрялся походить на белку ещё больше, чем обычно, — он же капец какой тактильный. Стоит тебе сесть рядом с ним — он тут же закинет на тебя свои длинные ноги.  — На тебя может быть, — недовольно бурчит Минхо. Брови нахмурены, того гляди появится из-за спины ершистый хвост. — А от меня он тут же отодвигается.  — Нечего ему в бока пальцами тыкать. Йа, хён, в меня тоже не НАДО… Все они были тактильные, это правда. Казалось, что каждый из них умрёт, если не прикоснётся к каждому в течение суток. Что-то вроде проклятия, которым, однако, довольны все. Хёнджин закидывает ноги, обнимает со спины и просто облокачивается. На кого-угодно. Но только не на него. Чан видит надутые губы, тянется к его плечам и всё это очень мило и всё такое, но в данный момент хотелось, чтобы на нём повис кто-то определённый другой.  — Просто обними его сам. Он боится к тебе подходить.  — Почему? — бурчит Минхо и прожигает взглядом длинные ноги в обтягивающих скинни, которые были перекинуты через бедра Чанбина. Чем его бедра хуже?  — А сам как думаешь? Минхо не думает. Не знает. Догадываться тоже не хочет. Он хочет только одного — затащить к себе на коленки Хёнджина и привязать к себе за талию строительным скотчем. Чан нервно хохочет.  — Может, хотя бы не строительным? Он что, сказал это вслух? Несмотря на распространенное мнение, Минхо тактильный и очень. Он любит обниматься, любит держаться за руки и, ну…  — Хватит трогать мою задницу, хён! Его любовь буквально невыразимо, как огромна. А задница Хёнджина смотрелась в этих скинни уж слишком хорошо. Он не обращает внимания на восклицания, кладёт руку снова — мягко и упруго, он доволен. Двенадцать из десяти задниц.  — Ты ещё и оцениваешь её? Как давно он начал разговаривать вслух? Процесс по приручению Хёнджина шёл, мягко говоря, туговато. Едой он, может быть, и прикормил, но с прикосновениями было намного сложнее. Хёнджин шарахался от него, как от огня. Минхо тянет руку, чтобы убрать волосы с лица — Хёнджин почти сгибается пополам, избегая его касания. Минхо подходит сзади и уже хочет обернуть руки вокруг талии — Хёнджин делает два шага вперёд и три в сторону, почти как на расстрел. Чувствует ауру? Минхо надеется, что аура полна любви. И, может быть, он прав. Просто любовь слишком удушающая.

***

Но потом случается что-то, дающее толчок к решительным действиям. Хёнджин перфекционист и все это знали. Раньше ругались за чрезмерное истощение, недоедание и пренебрегание сном. Потом перестали, потому что Хёнджин, оттачивая своё мастерство в делах, которые его действительно интересовали, казался намного счастливее, даже если и спал всего четыре часа за последние сутки. Тогда Чан мягко сказал всем, что всё в порядке, и Хёнджин сам знает, когда ему стоит остановиться. В настоящее же время Хёнджин задыхался в рыданиях, сгорбившись в дальнем углу студии. Хёнджин был хорошим танцором и не потому, что родился с таким талантом, а как раз благодаря своей страсти и самоотдаче. Когда он пришёл к ним в команду, Минхо был как никогда счастлив и благодарен, впервые увидев то, как Хёнджин двигается. Это был именно тот человек, с которым они так часто выигрывали соревнования и отстаивали честь их неславного университета. Это был именно тот человек, который тратил всё своё свободное время на практику. И это был тот человек, который растирал слёзы по щекам, совершенно не слыша, как приоткрылась дверь. Сердце Минхо обливалось кровью, а ноги совершили действие прежде, чем он сам успел подумать. Казалось, что Хёнджин прижимался к нему, совсем не соображая. Уткнувшись в плечо, он дрожал от истощения, физического и душевного, поэтому Минхо обхватил его руками крепче и начал медленно гладить по спине. Хёнджин был тёплым и его было так приятно обнимать. Минхо жалеет лишь об одном — обстоятельства, из-за которых это всё происходит.  — Что такое, дорогой? — спрашивает Минхо, когда Хёнджин, наконец, перестаёт дрожать. Тон голоса был воркующим — таким он обычно говорил с Суни, Дуни и Дори. — Если тебе нужно ещё немного времени, то не отвечай. Как и ожидалось, Хёнджин не отвечает, а лишь снова дергается. Минхо вздыхает, облокачивается спиной на стену и тянет на себя Хёнджина до тех пор, пока тот не устраивается у него на бедрах. Пальцы тянутся к длинным тёмным волосам, стягивая резинку и начиная расчёсывать пряди. Хёнджин хорошо ухаживал за собой, поэтому волосы были мягкие и шелковистые. Теперь стало понятно, почему Ёнбок и Джисон частенько порывались делать Хёнджину массаж головы — это действовало, как антистресс с обеих сторон. Минхо не знает, сколько проходит времени, прежде чем Хёнджин начинает потихоньку отстраняться, но ненамного, так, чтобы было видно его лицо, которое он тут же прячет в ладонях.  — Прости, хён, — тихим и хриплым голосом говорит Хёнджин, — я выгляжу отвратительно. Минхо недовольно хмурится, тянется к сумке Хёнджина, которая так удачно находилась рядом с ними, и недолго рыскает, прежде чем вытащить оттуда упаковку салфеток. Лицо Хёнджина было опухшим, зарёванным и измученным. Минхо достаёт одну салфетку и, зачесав длинные волосы назад рукой, начинает медленно вытирать лицо.  — Ты всё ещё самый красивый человек, которого я когда-либо видел, — Хёнджин в его руках замирает, — то, что ты опухаешь от слёз, как и все остальные люди, буквально самая нормальная вещь в мире.  — Но…  — Сейчас твоё опухшее лицо, хм, — Минхо делает вид, что действительно задумался, а потом широко улыбается, — делает тебя очень милым. Хёнджин фыркает, ёрзает на его ногах и косится в сторону пола.  — А, нет, — Минхо качает головой, — мне вполне комфортно. А тебе?  — Мгм.  — Вот и отлично. Хёнджин молча позволяет трогать своё лицо столько, сколько нужно, пока на нём, наконец, не осталось больше слёз. Только опухлость осталась, как напоминание, покрасневшие глаза и тот факт, что он всё ещё сидел на ногах у Минхо. Но, когда Минхо наконец складывает использованную салфетку, Хёнджин не отстраняется, а наоборот, снова укладывает голову ему на плечо и тихонечко вздыхает.  — Поделишься?  — Я немного переусердствовал, — бормочет Хёнджин и устраивается поудобнее. Минхо одной рукой обхватывает его за талию, а другой снова зарывается в волосы, вдыхая запах чего-то сладкого. — И выгорел. Прости.  — Не извиняйся.  — Я плохо двигаюсь.  — Ты никогда не двигаешься плохо. Ты буквально мой любимчик. Возможно, Минхо чувствует, что сердцебиение Хёнджина не такое ровное, какое должно быть, но он думал, что всё это из-за его приступа. Однако.  — Ты должен знать, что я очень тебя ценю. Ты тот самый огонь, которого мне так не доставало, — Минхо жмурится, чувствуя, как его собственное сердце заходится в ускоренном ритме. — Ты — причина, по которой не выгорел я сам. Я… Я очень люблю тебя и я хочу продолжать, только если ты будешь рядом со мной. Хёнджин, кажется, совсем перестал двигаться. И дышать. Как и сам Минхо. Он действительно так считал. Думал об этом очень часто и очень долго, особенно, когда не мог уснуть. Но сказать это вслух? Минхо чувствует, как горят уши, и очень надеется, что об этом не узн-  — Хён? У тебя уши горят.  — …  — И, хён?  — М?  — Я тоже тебя люблю. Минхо выдыхает. Это впоследствии помогает приоткрыть ширму перед искусством по имени Хван Хёнджин, которого, оказывается, трогать можно. Только как можно аккуратнее и постараться не сломать. Бабочки чувствуют себя сытыми как никогда.

***

Но видимо и этого им мало. На одной из практик они заканчивают репетицию, выключают музыку и выдыхают. Хёнджин садится на пол, откидывается сзади на широко раставленные руки и тяжело дышит. Минхо, измотанный не меньше, подходит ближе, хмыкает и легонько подталкивает Хёнджина, чтобы тот полностью лёг на пол. И ложится сам, готовый умостить свою голову на чужих бедрах, однако чувствует только твердый пол и никакого тепла. Хёнджин, успевший откатиться, беззвучно смеётся, а потом широко улыбается, обнимает и утягивает на пол вслед за собой. Бабочки молчат всё то время, что Минхо чувствует тепло тела на себе. Всю полноту своих чувств Минхо осознаёт во вторник. Пары по английскому языку не могли стать ещё скучнее, но справились с задачей на все двести процентов. Минхо хочет отпустить все прелести холостяцкой жизни и окунуться с головой в конфетно-букетный период. Сводить на свидание, робко поцеловать в щёчку, не очень робко — в губы, ну а там как пойдёт. Съехаться. Завести кота и собаку, потому что уважать чужие предпочтения, наверное, всё же стоит. Провести свадьбу, ненастоящую, к сожалению, и признаться в любви до тех пор, пока смерть не разлучит. Смерть разлучить может уже завтра. Или через десять минут. Бам! — и раздавит автобус. Бам! — и упадёт рояль прямо на голову. Это происходит вечером в субботу, когда Минхо думает о том, что чёлка слишком длинная и надо бы обстричь, поэтому уже идёт за кухонными ножницами, как вдруг вдруг слышит звонок входной двери. Ким Сынмин уехал повидаться с родителями и должен будет вернуться только завтра, сунидунидори вряд ли бы дотянулись до звонка (они бы, с большой долей вероятности, просто бы начали прыгать на ручку двери, пытаясь её открыть). Значит, остаётся только одно.  — Привет? Не остаётся.  — Хёнджинни?  — Прости, — Хёнджин стоял на пороге так, будто бы ему самому было непонятно, что он тут делал, — я не сильно мешаю? Минхо вздёргивает брови, прежде чем понимает, что сжимает в руке те самые ножницы. Хёнджин косится на них большими глазами и, кажется, сглатывает.  — Оу, я как раз хотел подстричься, — нервный смешок, — можешь помочь, если хочешь? Если что-то кому-то и показалось странным, то все предпочли это игнорировать. Хёнджин, видимо, поняв, что его никто не собирается убивать ножницами, выдохнул, зашёл внутрь квартиры и растянул губы в небольшой улыбке.  — Конечно, хён. Расчёски-гребешка у Минхо, очевидно, нет. Ненужного флакона от спрея тоже. Хёнджин кивает, бегает по квартире глазами примерно пол минуты, прежде чем торжественно найти пульверизатор (у Минхо не было цветов). Отделять пряди обычной массажисткой — тоже отличный опыт. Прыснуть два раза из пульверизатора и намочить тем самым и волосы, и половину лица — тем более. Ножницы же оказываются ужасно тупыми, поэтому они где-то откапывают маникюрные, которые смотрелись на длинных пальцах Хёнджина комичнее всей ситуации в целом.  — А ты чего пришёл вообще? Хёнджин застывает. На самом деле, делать вид, что не замечаешь чужих слёз достаточно просто. Наверное. У кого-нибудь другого — возможно. Не заметить красные глаза у Хёнджина — вот это дело по-настоящему сложное. И особенно опухшее лицо. Минхо вздыхает, морщится от отстриженных волос, попавших ему за футболку, и убирает из руки Хёнджина ножницы (как наиболее опасный предмет), только чтобы сразу же переплести их пальцы вместе.  — Если хочешь, то можешь рассказать сейчас. Либо же, — он снова морщится, — дождаться окончания работы нашей парикмахерской, чтобы на тебя не попали мои волосы.  — Давай потом.  — Давай. Пальцы слегка сжимают другие, только чтобы отпустить, и без них становится как-то плохо. Но волосы за спиной делали всё ещё хуже. Стрижка заканчивается минут через сорок. Спина уже затекала, пол, заранее застеленный разорванными пакетами, был весь усеян короткими мокрыми волосами. Зато ровно и почти на стиле, потому что Хёнджин по-другому не умел.  — Та-да. Минхо не сдерживает широкой мягкой улыбки и добивается такой же в ответ. После уборки, сушки волос и перекусом рамёном («Ты как вообще сам питаешься, хён?»), они садятся на диван, и Минхо сползает головой на колени Хёнджина. Смотрит на него долго и пристально, почти не моргая, пока в ответ его взгляд лишь избегают любым доступным способом. Щёки розовеют, а пальцы сами тянутся к каштановым волосам. Вроде ровно.  — Хёнджин, — Минхо чувствует, как тот вздрагивает, и уже хочет извиниться, но чувствует, как кожу головы легонько массируют, и, если честно, хочется только замурлыкать. — Не уходи от разговора.  — А кто уходит? Я же тут сижу.  — Ты даже тактику выбрал уже, — Минхо прикрывает глаза, голос становится разомлевшим и тихим, — но всё же. Почему ты вдруг пришёл? Только не говори, что меня подстричь.  — Может, так оно и есть?  — Хёнджин. Что такое? Вздох.  — На самом деле, — мнётся, елозит по дивану. Минхо хмурится, когда чувствует шевеление, хоть и минимальное, под собой. — Не то чтобы что-то случилось.  — Хм? — Минхо приоткрывает один глаз. Губы Хёнджина были надуты, а щеки порозовели ещё больше.  — Меня мучает одна навязчивая мысль в последнее время, — улыбается, криво и почти искренне, — ты, хён, вроде как помогаешь от неё избавиться.  — Расскажешь, что за мысль?  — Наверное, нет.  — Понятно.  — Не обижайся, хён, — Хёнджин нервно выдыхает, — просто это то, от чего я бы предпочёл избавиться вовсе, а не оставить ещё и в твоей голове.  — Хотя бы намекнёшь, с чем связано? Минхо чувствует, как Хёнджин напрягается, видит, как тот поникает, но лишь вопросительно вздёргивает брови.  — Я, вроде как, влюбился. Ох. Возможно, знать и не стоило. Возможно, спрашивать тоже. (возможно, влюбляться тоже).

***

— Я, вроде как, влюбился. И все бабочки в животе разом застывают. В ожидании реакции тело ни на каплю не расслабилось — ни его собственное, ни то, что сейчас лежало на его коленях. Выражение лица Минхо ни капли не изменилось, только застыло, как статуя. А потом тихое «Ох». Которое не раскрывает и половины того, что Хёнджин хотел бы услышать.  — Не хочешь знать, в кого?  — Нет. . . . Иногда Хёнджин думал о том, что, возможно, не заслуживает и грамма той любви, которую получает от окружающих его людей. Со временем, конечно, подобные мысли поутихли и остались только по отношению к одному человеку. Но Минхо-хён начал готовить ему ланчи, покупать айс американо при каждом удобном случае и успокаивать и давать поддержку тогда, когда казалось, что всё идёт прахом. Обнимать, брать за руки и смотреть так, что невольно думалось о чем-то таком простом, как любовь. Убедить себя в том, что человеку ты нравишься очень непросто, но ему удалось. Сейчас же из-за одного краткого и твёрдого «нет» хотелось только плакать.  — Уверен?  — Да. Тон голоса не изменился ни на сотую долю эмоции. Хёнджин выдавливает из себя смешок.  — Тогда я, пожалуй, пойду. И, снова, ни один мускул на лице Минхо не дергаётся. Он лишь кивает, молча встаёт с его колен и направляется в сторону прихожей, рукой растрепывая волосы. На пути своей жизни Хёнджин сталкивался с достаточным количеством разочарований в жизни и людях. Отгородиться от этого было нелегко, не получилось до сих пор, но по сравнению с тем разочарованием, которое он чувствует сейчас, всё остальное кажется неважным. На прощание Минхо кивает, закрывает за ним дверь, а последняя бабочка, лелеявшая надежду на что-то бОльшее, грустно складывает свои крылья. И перестаёт шевелиться.

***

Хёнджин бы не назвал это депрессией. В последнее время действительно много всего навалилось, поэтому единственное, что он хотел — полежать в своей кровати чуть дольше обычного. Он просыпается в десять, в одиннадцать осознаёт, что всё это время просто пялился в потолок. В двенадцать — что всё ещё продолжает это делать. В четыре часа дня он протягивает руку до телефона, натыкается на кучу непрочитанных сообщений в какао, нескольких пропущенных от Чанбина и Чонина и вздыхает, вспоминая, что сегодня все должны были быть у Чана на ночёвке. Хёнджин открывает чат с Чаном и шмыгает носом от непрочитанных сообщений. Чани-хён Хёнджинни, за тобой заехать? ты, наверное, ещё не был готов, но я могу подождать я надеюсь, что ты не лёг спать только под утро и всё ещё не проснулся: ( так, а теперь я действительно начинаю переживать, всё в порядке??? если ты не ответишь мне в течение пяти минут, то я поеду за тобой! Хён! прости, я действительно лёг слишком поздно, кажется, я приболел: ( давайте сегодня без меня: ((( Чани-хён Что??? ты в порядке??? у меня просто простуда, не волнуйся температура и голова болит ужасно да и кашель: ( не хочу вас заразить Чани-хён боже, малыш, мне жаль тебе что-нибудь нужно? только скажи нет! не переживай, хён, я закинулся жаропонижающим и обезбаливающим стало чуть легче хочу снова поспать Чани-хён ложись скорее я напишу тебе позднее, а сейчас отдыхай спасибо, хён Чани-хён спи, малыш, я проведаю тебя позже Совесть за враньё мучала недолго, потому что, встав, наконец, с кровати, Хёнджин понял, что ему действительно плохо. Градусник показывает весёлые тридцать девять и два, морозит жутко и хочется отрубиться и никогда больше не просыпаться снова. Последнее, что Хёнджин успевает сделать, это обрадоваться. Всё-таки не депрессия! Никакого обезболивающего у него нет, как и жаропонижающего. Стоит сказать, что его аптечки в принципе не существует, и только упаковка пластырей валяется на дне рюкзака, потому что мало ли что произойдёт на тренировке. Уснуть получилось, но стало ли лучше? Спорно. Голова по ощущениям была ватной, стало холодно даже под одеялом, а все кости ломило. Ни за одну мысль в голове не удавалось ухватиться. Хёнджин шмыгает носом — давно ему не было настолько плохо. Чани-хён хёнджин-а? как ты? мне очень плохо: ( Чани-хён никаких же жаропонижающих ты не принимал, да? : (((((((((( Чани-хён буду через 20 минут. Хёнджин буквально расплакался.  — Хён, тебе не нужно было этого делать, — бормочет Хёнджин, когда спустя двадцать минут Чан действительно появился на его пороге с двумя пакетами.  — Две таблетки этого, — протягивает упаковку с непроницаемым выражением лица. Хёнджин послушно закидывает их себе в рот, чуть морщится из-за горького привкуса и запивает водой.  — Теперь одну этого на язык и жди, пока полностью растворится. А я пока подогрею суп. Эта же оказалась сладковатой на вкус, поэтому Хёнджин поправляет плед на плечах и садится за кухонный стол, с вялым интересом наблюдая за тем, как Чан достаёт из второго пакета несколько контейнеров. Один он открывает, выливает в металлический ковшик содержимое и ставит на плиту. Хёнджин косится на другие контейнеры — в одном была клубника, в другом — порезанный на квадратики арбуз. Ещё один содержал в себе опять-таки суп — вроде как, куриный. Сложить все эти контейнеры в единое удалось с небывалой легкостью даже при такой температуре, а может уже и таблетки подействовали, поэтому и голова начала работать. Хёнджин шмыгает носом.  — Это… Минхо-хён передал, да? Чан, в этот момент как раз снимавший суп с плиты, ненадолго застывает. Выливает суп в тарелку, ставит перед ним и вздыхает, садясь напротив. От супа идёт приятный аромат — кажется, туда добавили немного сыра.  — Да, он. Хёнджин давится слезами всё то время, пока ест суп. Чан садится рядом, гладит по голове и плечам, не решаясь узнать подробности — по крайней мере, не в таком состоянии. Вату в голове как будто заменили на сотни болтов, поэтому она адски раскалывалась. Чан хмурится, ставит на плиту чайник и снова шуршит пакетом. Хёнджин не успевает понять, сколько времени прошло, а перед ним уже ставят стакан с ярко-малиновой жидкостью, от которой идёт приятный ягодный запах.  — Выпей. А потом пойдёшь снова спать. Хёнджин пьёт медленно, плакать перестаёт и только продолжает шмыгать носом.  — Хён, тебе наверное лучше поехать домой. А то ещё заразишься. Чан широко улыбается, показывает свои ямочки, в которые так всегда хочется ткнуть пальцем, и заправляет чужую прядь волос за ухо.  — Я переночую у тебя на диване сегодня. Если завтра тебе станет лучше, то, так и быть, подчинюсь твоему желанию никогда больше меня не видеть. На этот раз Хёнджина вырубает моментально, а на следующий день он просыпается без головной боли. Тело немного ломит, но терпимо, а градусник показывает тридцать семь и один. Всё почти отлично, точнее хорошо, ну то есть в целом сойдёт. Из-за двери Хёнджин слышит свист чайника, тихие (не очень) ругательства и улыбается.  — Чан-хён, я жив! — говорит он, выходя из комнаты, и замирает. Чан в этот же самый момент прыгает на месте с пальцем во рту и с выражением боли на лице.  — А ты.?

***

Через два дня Хёнджин осознает, что он полностью выздоровел. И в этот же момент понимает, что это значит. Универ. Тренировки. И бесконечные страдания по безответной любви. Он смотрел слишком много дорам, чтобы не знать, как в таких случаях поступать. Во-первых: по возможности избегать объект.  — Сфуфай, — щеки Джисона, набитые булочками из столовой, казались такими мягкими, что Хёнджин не сдерживается и тыкает в них пальцем. Джисон хмыкает, прожевывает и продолжает. — Я не знаю, что там за проблемы у вас с Минхо-хёном, но избегать его? Как ты намериваешься это делать? Не то чтобы план Хёнджина не содержал в себе ошибок… План Хёнджина и был сам по себе ошибкой. Как минимум по причине о б щ и х тренировок.  — Хорошо. Просто буду по минимуму взаимодействовать с ним. Джисон хмурится.  — Знаешь, тут даже я тебе скажу, малыш, — твой план стал ещё хуже. Минхо ненавидит, когда на него злятся. Но ещё больше Минхо ненавидит, когда его игнорируют. Однако.  — С чего ты взял, что он не принял такую же тактику? Джисон перестаёт жевать.  — Что такого может между вами произойти, что Минхо-хён вдруг перестанет обращать на тебя внимание? Хёнджин фыркает, брыкается и чувствует, как его лицо горит. Одновременно с этим на него находит безнадёга. А потом. Хёнджин застывает. Джисон, сидящий рядом, вдруг тоже.  — Ты меня с таким выражением лица пугаешь. Казалось бы… почему Минхо-хён так среагировал? Казалось бы… влюбленность она ну такая штука прикольная, но вызвать такую реакцию? … Казалось бы.  — Господи, какой же Минхо-хён тупой. Джисон лыбится ну уж слишком довольно, чтобы не понимать.  — Ну… ты не намного лучше, малыш. Хёнджин нервно дергает ногой всю следующую пару, понимая, что увидит хёна только через два часа. Общая тренировка будет идти час, но они оба любили оставаться подольше, чтобы флиртовать выявлять все свои слабые места и оттачивать их. Хёнджин может признаться самому себе, что он не слишком умный. Но в голову стреляет очень приятная мысль — Минхо-хён намного тупее. Но не такой эмоциональный. Трудно делать самому первый шаг. Ранимость была одной из главных его комплектующих, мысль о том, чтобы хоть раз обжечься об того же Минхо-хёна унимала его энтузиазм. Ведь среагировать на чужую влюбленность таким образом можно лишь в одном случае, так? Если Хёнджин знает своего Минхо-хёна (а он знает), то может предположить на долю процента, что среагировал он так от наплыва эмоций. Ужасных, неприятных эмоций — что там, где он давно хочет оказаться, место уже давно занято и далеко не им самим. Наверное, стоило проявить чуть больше глупости и отваги и прокричать на всю квартиру, что вот она, моя влюбленность, стоит напротив меня с угрюмейшим выражением лица и ещё более угрюмым характером. Отметка отваги стоит где-то на ноль сотой процента, глупость — чуть выше, чем у Джисона (уже неплохо). А вот решимостью Хёнджин заряжен на все три доли процента и выше запрашивать уже даже не стоит — для него это наивысший результат за последние годы жизни (читать как: все). В начале тренировки решимость поднимается ещё ненамного, а Минхо выглядит ужасно грустным.  — Разминаемся и повторяем все связки с последних пяти занятий. Будем соединять. Хёнджин, стоявший всегда в первой линии, цепляется взглядом через зеркало с Минхо, а тот дергаётся и тут же отворачивается. Хёнджин фыркает. Это он тут должен быть обиженным за то, что его даже выслушать не захотели. Тренировка проходит немного на отъебись, как кажется Хёнджину, по крайней мере, у него. Он не особо думает о связках, двигается по инерции и вроде уже неплохо получается, поэтому наплевать. Взгляд же практически не отводит от фигуры прямо рядом с ним, фактически прожигает в ней дыру и ни о чём не жалеет, когда видит, как Минхо ловит его отражение в зеркале и сбивается.  — Все свободны. Пот струится по всему телу и с ним, кажется, вытекает та самая решимость. Становится страшно. Вдруг он сглупил и снова что-то себе напридумывал? В плане чувств Хёнджин был почти магистром, но не с Минхо, который был слишком закрытым, чтобы можно было сказать наверняка. Минхо стоит в углу, большими глотками осушает половину бутылки воды, прежде чем заметить, что он всё ещё не единственный человек, оставшийся в зале. Его выражение лица никак не меняется, но он хотя бы не отворачивается. Неловкая тишина продолжается меньше минуты, прежде чем Минхо вздыхает.  — Я хочу извиниться. Хёнджин, уже собравшийся было подойти ближе, замирает.  — Что?  — Мне кажется, я повёл себя не очень хорошо, когда так резко отреагировал на, — Минхо неопределённо машет рукой, — всё это. Потом ты заболел. И я даже не удосужился узнать, как ты.  — Покормить всё равно успел. Хёнджин с удовольствием замечает, как к кончикам ушей хёна приливает кровь.  — Да… Наверное, это меньшее, что я мог бы сделать, — Минхо прокашливается.  — Ты сделал более, чем достаточно, хён. Минхо трясёт головой и смотрит уже с какой-то своей мрачностью.  — Нет. Не оправдывай мою грубость, особенно каким-то супом.  — Ладно.  — Прощаешь? Если нет, то всё в порядке.  — Прощу, при одном условии. Минхо наклоняет голову набок.  — Каком? Гениальные мысли всегда стреляют в самые неожиданные моменты, верно? Хёнджин придумывал речь, изменял каждую её составляющее, представлял, что будет делать при этом и где конкретно находиться. Но хён ему сам даёт шанс исправить ситуацию. Наверное, самым романтичным и самым кринжовым и неловким способом в мире.  — Ответь снова на мой вопрос, хён. Ты хочешь знать, в кого я влюблён? Минхо умудряется принять вид побитого котёнка, но Хёнджин отмахивает от себя какую-либо жалость. (хён же тем временем выглядит так, будто его стошнит)  — Да, расскажи мне. Хёнджин широко улыбается, потому что не может больше сдерживаться, и подходит к нему ближе, останавливаясь только тогда, когда между ними почти нет пространства.  — Он вредный, смешной и до ужаса странный. Он самый заботливый и верный человек, которого я только знаю, — щеки краснеют, эмоции переполняют, а язык вот-вот перестанет внятно работать, пока Минхо умудряется выглядеть так, будто только-только начал что-то понимать. — Этот человек поддерживал меня в самые трудные моменты, звонил посреди ночи просто поболтать, хотя давно в это время должен был спать. Он невероятно красивый, сексуальный, и я хочу сидеть на его бёдрах по десять часов в день, начиная с сегодняшнего. Как хорошо, что я могу воплотить это прямо сейчас, ведь этот человек стоит напротив меня. Рой бабочек где-то барахтался, матерился и пытался вылететь куда-то изнутри — наверное, атаковать Хёнджина со всей своей любовью, на которую только могли быть способны. Они же (и не только) пытаются подтолкнуть на то же самое Минхо, но он старается держать себя в руках, хотя по ощущениям его лицо сейчас треснет от счастливой улыбки.  — То есть, я.  — Ага.  — Из всех… я? Хёнджин закатывает глаза.  — И кто эти все?  — Ну, не знаю, — фыркает Минхо, — например, те, через бедра которых ты постоянно до этого ноги перекидывал.  — Эм, — Хёнджин поджимает губы в тщетной попытке не засмеяться, — то есть тебя это настолько нервировало?  — Конечно!  — И то есть ты будешь мне сейчас жаловаться на это после того, как я признался тебе в любви и не получил ничего в ответ? Минхо, хотевший было что-то сказать, вдруг снова улыбается — мягко, по-своему утю-тю-тю, и тянется к нему. Руки скользят вокруг талии, а между лицами остаётся буквально мгновение. Он касается губами одной щеки, другой, с удовольствием чувствуя, как от каждого поцелуя дыхание Хёнджина прерывается. Он целует нос, ухмыляется и наконец целует в губы. Хёнджин в его руках плавится, как масло на солнце, обвивает руками шею и прижимает к себе ещё ближе, чувствуя, как руки с талии сползают на его зад.  — Ты никогда не упустишь возможность, да? — Хёнджин немного отстраняется, чтобы вздохнуть воздуха, не удерживается от того, чтобы коснуться волос Минхо, предпринимая тщетную попытку убрать их назад, и принимается покрывать поцелуями всё его лицо, как давно хотел сделать. Видит хитрую улыбку, которую тоже целует, и чувствует усилившуюся хватку на заднице.  — Не упускал до этого возможности, а сейчас просто выполняю обязанность.  — Обязанность?  — Конечно, — снова касается губами скул, — моих, — подбородка, — обязанностей, — верхней губы, — как твоего, — нижней губы, — парня. Несогласие возбраняется. Поцелуи, кстати, тоже обязанность. Каждая бабочка должна тебя поцеловать.  — Бабочка.? На этот раз Минхо целует глубоко, давит языком между губ, чтобы тут же проникнуть внутрь и сплестись с языком Хёнджина, чувствуя вибрацию от чужого стона, который действует как красная тряпка на быка. Он подталкивает Хёнджина чуть дальше, к зеркалу, краем глаза замечая, как от жара вокруг них зеркало начало запотевать. Бабочка номер один — done.

***

 — То есть поправь меня, если я ошибаюсь — у тебя внутри рой бабочек, каждая из которых хочет меня?  — Совершенно верно. Но, конечно же, среди них я главный.