Рождение

В утробе большого мира зреет огромная жизнь. В темноте и одиночестве зародыш испытывает только одно чувство — голод. Когда-то здесь было светлее, и его окружала разнообразная жизнь, но постепенно свет угас, а жизнь затихла, потому что зародыш съел и то, и другое. Этого недостаточно. Действуя инстинктивно, зародыш пробует себя, но боль не даёт ему проглотить даже того крошечного куска, который он отделил. Так есть нельзя. Но это не было напрасно: теперь зародыш стал в два раза больше — раньше он был только «голод», теперь к этому добавилась также «боль». В утробе маленького мира зрела крошечная жизнь. Женщина чувствовала это, ведь пока её живот увеличивался в размерах, тело слабело. Голодная плоть внутри её плоти старалась поглотить как можно больше матери. Крошечная жизнь была очень прожорливой, потому что, ещё не имея ни разума, ни тела, чтобы вместить разум, желала стать огромной — больше своей горячей и влажной утробы. Но женщина радовалась своему раздутому животу и своей слабости. Зародышем двигала потребность удовлетворить голод, женщиной двигала потребность оставить потомство. Зародыш огромной жизни не ел свою мать. Мать не покидала его — матери никогда не было с ним. Но он этого не понимает, всё, что ему нужно, — еда. Сладкая пища, кислая пища, горькая пища, солёная пища, терпкая пища, острая пища, питательная — такая, которая убьёт голод. Зародыш, который не знает матери, знает вкус пищи, которую она ела. Зародыш становится значительно больше. Когда еды становится мало, новорождённых убивают первыми. Если в амбарах нет зерна, убивают детей старше — чем дольше ждать урожая, тем большего возраста. Но если женщина беременна, она отдаёт часть имеющейся у неё пищи людям на полях сообразно размеру своего живота. Когда она умирает, её родители и муж забирают себе плаценту и съедают, но само тело и зародыш разделяются на кости и остальное, перемалываются и выбрасываются на поля. Кости подходят для маиса, а прелую плоть следует вмешивать в маслянистую почву, где растёт айотль. От начала до конца — от смерти до насыщения земли — всё открыто для всех, кто хочет видеть, чтобы никто не сказал потом, что один голодный человек ел другого мёртвого человека. Зубы хоронят в горшке и кладут к ним табличку с именем, которое пишут с ошибкой, потому что боятся того, что делают. Женщина должна была умереть, но она нашла пищу и выжила. Найти было просто — взять землю с удобренного днём поля и, положив горсть в рот, высосать все съедобные соки и вернуть оставшуюся каменистую шелуху айотлю. Вкус показался ей отвратительным, нужно было сварить землю и выпить бульон, но женщина спешила, а жар огня угас ещё годы назад. Найти пищу было очень просто — настолько, что невозможно решить, сколькие люди делали то же самое. Но если она будет питаться снова и снова, то выживет и сможет родить. Сладкий вкус мёда, который она нашла в сотах. Кислый вкус пчёл, которых она поймала ртом. Горький вкус пчелиного яда, который она высосала из вздувшихся ран. Солёный вкус пота, который она слизала с возбуждённой болью кожи. Терпкий вкус воска, который остался в её рту, когда она разжевала соты. Острый вкус рвоты, которая вытекла из её рта и ноздрей вместе с проглоченными пчелиными телами. Но мать не была голодной. Вкусы, которые зародыш огромной жизни помнит из воспоминаний тела матери, он чувствует её губами, языком, зубами, нёбом и глоткой и становится больше. Когда амбары пусты, а урожай гибнет, люди едят людей, начиная с самых слабых, чтобы сильные выживали. Но каждую ночь женщина ела пропитанную молотой плотью землю, поэтому не потеряла крошечную плоть внутри своей плоти и вернула сок своему телу. Тогда на неё указали остальные и назвали чудовищем. Все знали её грех, ведь никто не безгрешен, разница только в том, что она ела каждую ночь. Грешница, которая питается прелой плотью своих мёртвых друзей и истощает плодородную землю своих живых соплеменников, не становится пищей полям. Её едят всей общиной, отрезая по частям плоть с живого тела. Женщина должна была умереть, но сбежала, потому что ей помог старый человек. Старый человек был очень старым — во времена его детства пищи было так много, что дети пинали сорванные неспелые плоды, а взрослые смеялись их играм. Тогда никто не убивал детей, не удобрял плотью и костями землю и не ел людей живыми. Когда он был молодым, пустыня замкнулась, а с гор сошли ледники и разрушили речные террасы, на которых рос виноград. Когда он был зрелым, день потух, а река замёрзла. Когда он был почтенным, его детей и внуков убили во время сезона сухого айотля, потому что они отказались питаться урожаем на перемолотой плоти и ослабели первыми. Старый человек возненавидел своих соплеменников и помог женщине сбежать, чтобы отомстить им до того, как умрёт сам. Вместе с воспоминаниями матери о вкусе зародыш огромной жизни вспоминает её боль. Эта боль отличается от того чувства, которое испытал зародыш, вырвав часть своего тела, потому что тело матери отличалось от его. Её воспоминания о еде дразнят зародыша, потому что не утоляют голода, и влекут, потому что затмевают голод. Каким бы сильным голод не был, его можно обмануть. Тело матери было слишком страстным, чтобы голод зародыша сравнился с ним. Зародыш продолжает питаться в памяти матери её губами, её языком, её зубами, её нёбом и её глоткой и становиться значительно больше. Женщина не пошла в пустыню. Следуя по замёрзшей реке, она, опираясь на палку, взобралась на гору до сухих ледников и через большую расщелину посмотрела на другую сторону хребта. Она знала, что там такая же холодная пустыня, но теперь горы отделили её от людей, и женщина почувствовала себя свободной. Она шла по мёртвой земле, пока не упала из-за боли в раздутом животе. Она не дала струйке крови впитаться в серый песок, а слизала кровь сама. — Это моё! Это моё! Моё не отдам! — повторяла женщина. Её упрямство и ярость помешали ей начать плакать. Пока зародыш огромной жизни видит сны из воспоминаний матери, он узнаёт её тело: руки, ноги, худые плечи и бёдра, горячий живот и выступающие рёбра. Мать выращивала цветы и носила их вместо одежды, танцевала, стоя босиком на древесных корнях в мелкой воде между четырёх костров. «Мокро», «тепло», «жарко», «горячо», «очень больно», «я люблю боль» — зародыш узнаёт столько нового и растёт. Много раз он видит отражение её лица её глазами в её воспоминаниях, но каждый раз она равнодушна. Много раз в её сад среди воды приходят люди, она берёт у них маленькие блестящие предметы и потом двигается так, как они хотят. Зародыш видит отражение её лица её глазами в глазах этих людей, когда они держат, давят и толкают её тело в её воспоминаниях, но каждый раз она равнодушно смеётся, хрипит и кричит. Когда люди, которым она поворачивала голову назад, переставали двигаться, она выбрасывала их в воду вместе с их блестящими предметами и начинала ждать следующих людей. Теперь зародыш знает «женщину», потому что его мать — женщина. Она никогда не была с ним, ведь он был зачат в её уже мёртвом теле. Когда остаётся только пустыня, реки промерзают до дна, ветер и дождь забываются, а дни и ночи становятся одинаково серыми и пустыми, жизнь заканчивается. Последние люди едят друг друга, пока ещё могут чувствовать голод. Пищи не остаётся раньше, чем исчезает потребность в ней. Но когда голод тоже заканчивается, последние люди могут уснуть. Они становятся медленными и равнодушно умирают лёжа, сидя, стоя и в других позах. Женщина должна была умереть, но её разбудили боль и плач. Она жадно припала губами к сладкому кислому горькому солёному терпкому острому соку, вкус которого заполнил её тело. В её костях били барабаны, но с каждым глотком возвращался цвет — даже губы начали кровоточить. Если вся прежняя боль была для женщины мыслью, то, насыщаясь, она могла только корчиться и выть. Плодовая мякоть продолжала заполнять её рот, глотку и ноздри, а сок проник в артерии и вены и заменил им кровь. Когда её нерождённый ребёнок пустил корни, женщина оказалась распята на дереве, растущим из её материнского чрева. Пока зародыш огромной жизни становится больше, мир останавливается. Вода превращается в лёд, потому что тепло и холод сливается воедино, растения перестают расти, цвета исчезают и сменяются однообразной серостью, звуки удаляются, люди слабеют и теряют сны. Последние живые забывают как двигаться. Зародыш продолжает питаться. Пусть утроба большого мира давно опустела, в большом мире ещё остаются жизнь, свет и причины. Зародыш поглощает их все, чтобы подавить голод, хотя сам уже не чувствует его. Тело матери подчинило зародыша, потому что мать была только телом. Живое тело среди живых душ стало страстью, которая так напугала даже зародыша огромной жизни, что тот попытался умереть. Страстный голод и страстное желание смерти были совмещены в теле его матери. Его мать была слишком живой для того, чтобы не хотеть умереть, — женщина, последний живой человек в остановившемся мире без цвета и звука, поняла это первой. Вторым стал ребёнок, проснувшийся в её животе. Разрушаемое спазмами плодоносное дерево соединило листья, чтобы подобием чаши из сложенных человеческих ладоней поймать выскользнувшее из утробы новорождённое тело. Живот женщины лопнул, разбрызгивая фруктовую мякоть и сок. Сохранённое в испарениях сознание матери крошечной жизни оказалось гораздо более мягким ядом, чем разрушительный наркотик тела матери зародыша огромной жизни. Вместе с первыми каплями дождя околоплодной жидкости, похожей то на масло, то на воск, то на песню, то на карамель, звучат слова, произнесённые ими тремя, пока их сознания танцуют совместную агонию: — Время родиться. Огромная жизнь расправляет бутон своего цветка в небе, которое рушится под давлением новорождённой алчности, оставляя после себя расширяющийся пузырь пустоты. Огромная жизнь делает шаг из своей утробы и впервые видит мир своими глазами, а не глазами матери, которую никогда не знала, в её воспоминаниях. Жизнь желает мир, наполненный страстью, желает людей, наполненных жизнью. Её грубые желания, порождённые воспоминаниями мёртвого тела матери, которую, как ей кажется, она никогда не помнила, и отточенные матерью крошечной жизни, которая заменила ей мать, хотя они никогда не встречались, формируют форму. Тело, бывшее цветком в небесах, изменяется и становится девушкой. Похожая на мать, даже своим рождением она подражает ей. Навстречу девушке из лужи душистого искрящегося нектара в центре холодной пустыни поднимается мать крошечной жизни. Она дрожит под ударами дождевых капель, её преобразившееся фруктовое тело слишком мягкое, каждая капля угрожает порвать тонкую кожу-кожуру. Разрушенный родами живот — рана зияющей, телесно пульсирующей боли, но она уже знает, что фрукты бессмертны, а ребёнок продолжает жить даже отдельно от её тела. Разделение матери и зародыша, наивно называемое в её племени родами, вводит её в замешательство: сколько она не пытается различить «моё» и «не моё», любой ответ кажется слишком абстрактным. Зародыш огромной жизни оторвал от себя часть, когда пытался питаться собой, но от этого разделения она не перестала быть его частью. В конце концов этот фрагмент огромной жизни стал фруктовым деревом, которое спасло жизнь женщины и жизнь её ребёнка, но раз они вместе съели его и срослись с ним, то теперь оно уже и их часть. Даже тело, выносившее зародыша огромной жизни, до смерти было его живой матерью, хотя теперь принадлежит ему. Поэтому, когда новорождённая спрашивает: — Мама? …она поправляет её: — Нет, это я твоя дочь. Нежная, аккуратная и грустная улыбка всё ещё красивой даже с искорёженным телом фруктовой девушки растворяется в сознании новорождённой и становится её первой ценностью, полученной не из болезненно страстных и пугающе равнодушных воспоминаний матери. Но она сама похожа на мать — на ней растут цветы, она потная, босиком и может танцевать. Даже отражение лица в луже сока и околоплодной жидкости такое же, как видела себя её мёртвая мать. Фруктовая девушка называет её по имени её матери, новорождённая слышит это имя как своё собственное. Фруктовая девушка снова улыбается, потому что считает, что так будет лучше для только что родившегося чудовища, которое так старательно имитирует женщину, которую никогда не знала. Когда тела трёх девушек дрожат от боли, они причиняют друг другу ещё большую — как можно более сильную — боль. Фруктовая девушка-фиалка, её нерождённая дочь и её новорождённая мать. Под каплями первого дождя за десятки лет в мир возвращаются цвет, звук и движение. Лёд на реке раскалывается и выпускает грохочущую пену вместе с паром из недр мира. Волны кипящей грязи затопляют поля маиса и айотля и смывают землю с остатками человеческой плоти. Но очнувшиеся от смертельного сна люди ещё несколько дней продолжают делать то, к чему привыкли в прошлой безжизненной жизни — первым делом после пробуждения они просверливают череп старому человеку и жарят на костре его питательный мозг. Их радует, что огонь снова такой жаркий.