Человек напротив

*** Длинные коридоры полны тьмы, и Хэнк слышит, как множится и дробится эхо его шагов в их гулкой пустоте. Где-то далеко играет музыка и шумит прибой голосов, грохочут шутихи в саду, кто-то кричит в восторге, кто-то смеется, кто-то хочет еще, а он ловит мечту в извилистых коридорах дворца. В этот праздничный вечер здесь слишком мало свечей, словно все они пылают сейчас в бальной зале, в зале приемов и в королевских покоях. Хэнк держит подсвечник в руке, поднимает его выше, словно это поможет ему нагнать видение, поймать его полупрозрачный силуэт, уловить его запах. Но впереди никого, и вся надежда, которую он питал последние часы, развеивается, истончается и пропадает в густой тьме, ползущей из углов. Он все еще не может поверить, что Коннора здесь нет. Что он не ждет его. Хэнка почти настигает отчаяние, когда он слышит отдаленный стук шагов. Едва различимый в грохоте расцветающего за окнами салюта, но безошибочно узнаваемый, он ведет его за собой — сначала медленный, а потом все более быстрый. Хэнк почти бежит, с восторгом, теснящим грудь, понимая, что шаги все ближе. Он видит темный силуэт в сияющем проеме двери прежде, чем она захлопывается, погружая все в густой полумрак, и спешит следом, моля всех добрых богов, что могут его услышать, чтобы это был Коннор. Но, говоря по правде, он и так совершенно в этом не сомневается, просто потому, что мир не может быть таким жестоким, чтобы оставить его в этот вечер в одиночестве, ведь завтра… Он не хочет думать о завтрашнем дне и распахивает заветную дверь, почти готовый увидеть Коннора перед собой. И не видит никого — комната пуста. На первый взгляд. Он медленно входит и закрывает дверь за собой — торопиться больше незачем. Ищет ключ, задвижку, хоть что-то, но кроме изящно перевитой ручки не находит ничего. Это хорошо — от него не закрылись. Это плохо — теперь он тоже не может запереться здесь с Коннором вдвоем. Он молчит, стоит все так же у двери и ждет, пока его позовут. Ведь ему позволили увидеть, найти и догнать. А сейчас надо, чтоб позволили приблизиться. Но ждать оказывается так мучительно: секунды и целые минуты проходят, утекают безвозвратно в одиночестве, когда они могли бы быть вместе. — Коннор, — зовет он тихо. — Пожалуйста. На какой-то миг ему кажется, что тот не ответит, что все это ошибка, и ему, Хэнку — простаку с коротким именем, неизвестно как поднявшемуся при дворе, — придется уйти ни с чем, только с отзвуком звенящей в нем надежды. Надежды, что ему позволят хотя бы коснуться: пусть ненадолго, края одежды или кончиков пальцев. Он почти готов отчаяться, когда тяжелая штора у дальнего окна коротко и едва заметно колеблется, и Хэнка окатывает с головы до ног жаркой волной. Не помня себя, он бросается туда, ставит по пути подсвечник на столик и замирает лишь у приспущенной ткани в крупных складках, закрывающей глубокую оконную нишу. Его пальцы подрагивают, когда он сминает ткань и отводит ее в сторону. Взгляд Коннора как удар. Удар клинка, что бьет прямо в цель — он пронзает Хэнка насквозь: горячая кровь бьет в голову, в грудь, в горло! Хэнк, не в силах удержаться, делает шаг вперед. Он выше — великие, храните его! — он выше Коннора, и тот смотрит, распахнув свои невероятные темные глаза, и в них мерцает отблеск свечей, в них темнота и бездна. И Хэнк снова проваливается в нее, теряется и пьянеет от переполняющего его чувства. — Ваше Величество, — говорит он отчаянно и не верит собственным глазам, когда Коннор вздрагивает и моргает — неожиданно беззащитно, — и его ресницы, как стрелы. Хэнк ловит его взгляд и не может больше стоять просто так — он медленно опускается перед Коннором на колено и смотрит, впитывает всем собой, как опускаются глаза Коннора вслед за ним и как меняется его лицо, когда он протягивает ему свою дрогнувшую руку. И как он прикрывает глаза, когда Хэнк обхватывает его теплую ладонь своими пальцами. — Ваше Величество, — шепчет Хэнк снова и добавляет, не в силах сдержаться: — Коннор. Тот прикрывает глаза при звуке своего имени, рука его чуть дрожит, когда Хэнк горячо на нее выдыхает. — Сэр Хэнк, — говорит Коннор, и голос его почти бесстрастен. Всего лишь почти. — Вас нелегко найти, — говорит Хэнк, едва не проклиная себя за этот намек на укор, но то, как вспыхивает Коннор возмущением, заставляет его сердце радостно сжаться — его слова так важны?.. Он перебирает пальцы Коннора, гладит, ласкает их, наслаждается каждым прикосновением. Кольца тихо звякают, сталкиваясь, но Хэнк не обращает на них внимания — ничто не может быть для него дороже этих рук, и он склоняется перед ними. Хэнк смотрит на знакомые до мельчайших черточек пальцы, на совершенной формы ногти и хочет поцеловать каждый. Почувствовать губами и языком шершавость подушечек и гладкость ногтей. Хочет облизать их, взять глубже, почувствовать, как Коннор, возможно, коснется его языка и погладит. Или скользнет глубже… И это так открыто, так бесстыже, что он, несмотря на желание, не смеет. Пока. Кожа Коннора очень светлая, под ней ясно видны голубые жилки, и Хэнк прослеживает знакомые узоры, которые видел столько раз и запомнил, выучил наизусть. А потом, выдохнув, он прижимается к ним губами. Сердце бьется в груди, словно хочет вырваться и тоже коснуться теплой и гладкой, словно шелк, кожи. Хэнк прижимается губами, потом чуть отстраняется и скользит ими, прослеживая упругий валик голубой вены. Не может удержаться и едва слышно стонет от наслаждения, и медленно лижет ее языком, и замирает, когда слышит прерывистый вздох. Он поднимает глаза. Коннор напряжен. Коннор жадно смотрит, приоткрыв губы, и полоска зубов блестит в потерявшемся в тенях свете свечей. Хэнк больше не может отвести от него взгляд, и ведет губами по кисти, глядя ему лицо. — Коннор, — шепчет он снова, дышит, целует, прикусывает ребро ладони и прижимается щекой. А потом снова губами. — Позволь мне, — умоляет он почти беззвучно, но точно знает, что Коннор понимает каждое его слово, и каждый жест говорит ему больше, чем слова, сказанные в лицо. Хэнк вытягивается и касается губами запястья. Тонкая венка бешено бьется под кожей, и он целует ее, умоляя не успокаиваться. Ведь это значит, что Коннор чувствует к нему… что?.. Жесткие кружева царапают его щеки, но кожа под ними такая сладкая, такая желанная, что он не может остановиться. — Позволь насладиться тобой, — говорит Хэнк, и мелкие пуговицы манжеты выскакивают из петель под его пальцами. Он прерывисто выдыхает и нетерпеливо поднимает кружевной рукав вверх. Темные волосы щекочут его губы, а потом он поворачивает руку Коннора нежной внутренней стороной вверх и слегка прикусывает ее снова и снова. Коннор коротко и томно стонет над его головой, и Хэнк едва может сдержать переполняющее его ликование. Он ведет губами выше, останавливается и снова целует — втягивает кожу в рот, прикусывает, но уже сильнее, и зализывает языком, оставляя влажные следы. Рука Коннора покрывается мурашками, и Хэнк едва сдерживает довольный возглас — он небезразличен своему королю. Он все еще может вырвать из него эти чудесные звуки. Кто-то прозвал Коннора ледяным королем. Как глупо — уж Хэнк знает, как он может обжигать. Кожа на внутренней стороне локтя самая тонкая и нежная, и Хэнк тянется и ласкает ее так, как только умеет — выводит узоры своей любви самым кончиком языка, и Коннор над ним стонет в голос, а потом его пальцы касаются волос Хэнка. Касаются его головы. Трогают аккуратно и несмело — поначалу всегда так, Хэнк почти привык. Зато потом… Напряжение растет, и Хэнк прижимается к руке Коннора лицом, наконец целует жадно и сильно, втягивая и кусая, не щадя тонкую чувствительную кожу, оставляя на ней свои метки, как давно уже хотел. Наверное, это может быть больно, но у него внутри все равно больнее. Он чувствует, что пальцы в его волосах сжимаются в кулак. — Хэнк, — говорит Коннор протяжно. — Ты все же меня нашел. — Как я мог уйти, не попрощавшись, — отвечает Хэнк, и внутри у него все замирает, когда Коннор одним движением оттягивает его голову назад, наклоняется и смотрит в глаза — требовательно и жадно. А потом тянет его вверх, и Хэнк поднимается и прижимается к горячему, дрожащему Коннору — своему королю, — и тот целует его. Сильно, жарко, без сожалений и опаски. Так, что Хэнку приходится навалиться на него, чтобы удержаться на ослабевших ногах. Хэнк тянется за поцелуем и стонет — гораздо громче Коннора, — когда тот кусает его за губу, оттягивает ее, а потом зализывает и снова втягивает в свой жадный горячий рот. Хэнк опускает руки, и его ладони ложатся на ладные стройные бедра. Ему кажется, что он ощущает их жар под тонкой тканью. Черт, такой тонкой! Коннор не уходит от его прикосновений, и Хэнк с восторгом гладит эти бедра, ведет руки дальше и подхватывает Коннора под ягодицы, сжимает их, наслаждаясь каждым движением мышц под ладонями. Коннор дрожит и толкается бедрами, и Хэнк чувствует, какой он твердый. Он не может больше думать и быть послушным, поэтому на ощупь расстегивает тяжелую, украшенную рубинами пряжку и несколько пуговиц, и член Коннора — такой же идеальный, как он сам — ложится ему в руку. Коннор выдыхает, замирает, приоткрыв губы и часто дыша прямо в рот Хэнка. Его глаза опасно блестят — он смотрит в упор, совершенный в своем желании и бесстыдстве. — Ну, так попрощайся как следует, — говорит наконец он, щекоча губы Хэнка своими и, подняв брови, коротко смотрит вниз. Это как приказ. Как удар, и Хэнк почти падает на колени снова, но смотрит он все еще вверх, не отпускает горячий бездонный взгляд. Он кладет руки на бедра Коннора — своего короля — и стягивает с них тонкую ткань. Хэнк готов воспевать совершенство этих ног, они буквально сияют в полумраке, сводя его с ума. Он хватает крепче, он мнет их и сжимает, оставляя свои следы, он стонет так, что почти рычит, и Коннор смотрит, смотрит на него, и облизывает свои совершенные губы. А потом Хэнк прижимается лицом к упругому члену Коннора и чувствует, что просто переполнен любовью. Бархатная и нежная, изумительной формы, желанная и трогательная головка словно сама скользит ему в рот, легко проходит между губами и ложится на язык. И стон Хэнка сплетается со стоном Коннора, словно так и было задумано с самого начала. Он медленно пропускает до горла, утыкается носом в лобок Коннора и тянется назад. И еще раз, и снова, делая лишь короткие остановки, чтоб приласкать член губами… Руки Коннора властно, по-королевски ложатся ему на голову, и Хэнк расслабляется, подчиняясь. Коннор его не щадит, и Хэнк готов сражаться с любым, чтобы удержать за собой право на эту близость. Он открывает рот и вскидывает глаза, чтобы увидеть в густых тенях, как смотрит на него его король, пока держит его лицо в своих ладонях и раз за разом загоняет свой член Хэнку глубоко в глотку. Слюна пачкает подбородок, глаза щиплет, и слезы наконец текут по щекам, но Хэнк ни на что на свете не променяет эти моменты близости. А Коннор ускоряется, его бедра сбиваются с ритма, глаза закрываются, и он закусывает губы, чтобы не стонать слишком громко. Хэнк против — он хотел бы слышать стоны и крики своего короля каждый день, но… он берет лишь то, что ему позволено взять. Хэнк вцепляется в бедра Коннора пальцами так, что наверняка останутся синяки, и знание об этом прокатывается по его телу горячей волной. Он ведет руки выше, и упругие ягодицы сами ложатся в его ладони — мышцы так и ходят под влажной от испарины кожей. А Коннор почти вскрикивает, прогибается в спине и, втолкнувшись сильнее, кончает, кончает, кончает Хэнку в рот. Руки в волосах сжимают их с такой силой, что Хэнк чуть морщится, но не отстраняется, пока не сглатывает и не вылизывает обмякший член дочиста. И только потом Коннор позволяет ему отстраниться. — Застегни, — говорит он, делая вид, что ему уже все равно, но от Хэнка не скрыть ни дрожи в голосе, ни искусанных губ, ни блеска довольных глаз. И он покорно берется за ткань и тянет ее вверх, закрывая темные отпечатки своих пальцев на стройных бедрах — их изгиб сводит его с ума. Он коротко целует теплый живот, прежде чем застегнуть, наконец, ремень. И смотрит вверх, на Коннора, который прислонился спиной к стене и глядит изучающе, словно ждет чего-то. — А ты? — Коннор ведет плечом. — Не хочешь попросить у меня, — он улыбается, — чего-нибудь. Хэнк едва сдерживает улыбку, и Коннор хмурится. — Нет, мой король, — отвечает Хэнк. — Я живу Вашей милостью. — А если я, — Коннор быстро облизывает губы, — отошлю тебя прочь? И ты уедешь утром и вернешься только через две недели, и… Он замолкает, смотрит серьезно и возбужденно, и Хэнк замечает, что волосы его растрепаны и камни сияют в короне. Но глаза сияют ярче. — И я уеду, — говорит Хэнк просто. Ему не по душе эти словесные кружева, но Коннор еще не пресытился ими, он пока еще наслаждается игрой, проверяя границы, возможности, терпение… У Хэнка оно почти безгранично. Почти. Оказывается, у Коннора оно тоже конечно, потому что он протягивает Хэнку руку и говорит почти зло: — Встань! И Хэнк встает, и смотрит ему прямо в лицо, ни капли не смущаясь тем, как его собственный член натягивает ткань штанов. Хэнк смотрит спокойно и видит, как Коннору это нравится, как он хочет тоже уметь вот так — бесстрастно и холодно, когда внутри пылает пожар. — Попроси меня, — просит Коннор, который еще не выучил, что любовь не терпит условностей. Хэнк готов ждать этого целую вечность, лишь бы рядом. И он просит: — Пожалуйста, мой король, — и добавляет, скинув маску: — Коннор!.. Коннор прижимает его к другой стороне ниши, хватает рукой за шею над высоким воротником, гладит пальцами: то ли ласкает, то ли хочет придушить. А другой рукой трогает пояс, член, дергает ткань, и Хэнк помогает — стягивает штаны и стонет, стонет, стонет взахлеб, теряясь во мгле глаз Коннора, когда тот обхватывает его член своей рукой. — Да, мой король, — шепчет Хэнк, не отпуская нить взгляда. — Вот так, — и размашисто толкается в сжатые пальцы. Рука Коннора на шее уже не давит, она ласкает, и Хэнка ведет. С члена течет, и он скользит легко и сладко, и лицо Коннора — слегка растерянное, а потом внимательное и жадное — выбивает Хэнка из колеи спокойствия на раз. Он прикрывает глаза, вцепляется в плечи Коннора и толкается ему в руку, толкается, а потом находит губами его губы и снова шепчет: — Хочу тебя. Коннор, ну же. — Как? — спрашивает Коннор, ловя его дыхание и слова. — Как ты хочешь, Хэнк? — В себе, — стонет тот, потому что Коннор сжимает на его члене пальцы, а потом впивается в его рот и целует так жестко и сильно, что губы у Хэнка горят. — Когда приедешь, обещаю, — успевает сказать Коннор и прокручивает ладонь. А потом двигает ей сильно и плотно. И говорит: — Кончай! И Хэнк — сам изумленный до глубины своей принадлежащей Коннору души — действительно кончает. Да так, что не может стоять — колени совсем ослабли, — и он опирается на Коннора. В глазах темнеет, уши закладывает, и Хэнк проваливается в сладкий и горячий миг оргазма. Тело наполняется искрящимся восторгом, а потом его отпускает, и нега разливается по венам. Хэнк открывает глаза и видит перед собой любимое лицо. Он не понимает, Коннор это, король или кто-то еще. Все эти слова неважны. Он обнимает его подрагивающими руками и прижимается лбом ко лбу человека напротив. И смотрит, смотрит, смотрит в глаза-омуты. И тешит себя надеждой, что видит в них любовь. Такую же, что живет сейчас в нем. — Люблю тебя, — говорит он и не ждет слов в ответ. Ему достаточно и этого. Пока.