Из дневников канцлера 1 круга

Рассказ ведётся от лица Винзенза.

Опять все сливается в одно неясное мне полотно.

      Я стал все чаще видеть его милое лицо, почти каждый день. Трудно описать мои настоящие чувства при нахождении с ним рядом. Прошлое беспощадно терзает душу. Все чаще я вспоминаю нашу первую встречу при жизни. Последние годы мы прожили бок о бок, как жаль, что сейчас наши отношения поменялись, Вацлава.       Каждое приятное воспоминание, словно острый русский штык, больно бьет под дых. Единственное что мне остается это грезы о прошлом. Я вспоминаю все по новому кругу, наверное, это уже 1150, когда я описываю это знакомство. Был 1947 год.       После гибели Третьего Рейха я решил скрыться в Чехии. Меня, как и многих других солдат великой Германии… Да что там многих — всех! Объявили военным преступником. Они обещали найти всех и каждого. Говорили, что предадут нас суду, но каждый знал, чем это закончится.

А я хотел жить, очень хотел.

      Около года с лишнем пришлось прятаться в Чехии от Советских войск. С каждым днем обстановка накалялась. Помню, как снял с себя все военные награды чтобы обменять их на еду. Это было чертовски унизительно для меня. Несколько железных крестов второй степени, которые мне вручили за смерть 100-300 русских людей, что слегли от моих рук, обернулись кувшином молока и буханкой чесночного хлеба. Вроде, меня унизили, обесценив мой талант к убийству, а вроде и жизнь русского человека поставили в грош.

Опять затягиваю с рассказом, верно?

      Если кратко, то я очень боялся попасть на Нюрнбергский процесс. Это и стало моим двигателем чтобы скрыться в удаленном уголке Польши, так как до Чехии русские все же добрались и пару моих сослуживцев повесили. Я тщательно выбирал город, чтобы он был достаточно большом, дабы затеряться среди толпы, но относительно близким к границам. Вроцлав идеально подошел бы для этого. До него было идти дня 2-3 максимум. Ночью я выдвинулся в путь и пересек границу. Шел по дороге долго-долго. Только звезды освещали путь, ну так было до одного момента.       Сзади послышался шум, а затем загорелся свет и раздался оглушительный гудок. Мое сердце ушло в пятки, я думал, что меня заметили пограничники или чего похуже. Машина подъехала прямо ко мне. Все из рода Райнхард прекрасно разбирались в технике и я не был исключением, было ясно, что передо мной остановился «Джордж три четверти», так машину назвали красноармейцы. Массивная дверь открылась.       Ляха кивнул мне, предложив забраться. Я так же ответил кивком, позже рассматривая водителя. Это был маленький во всех смыслах блондинистый парень, на котором красовалась форма подпоручика горнострелкового полка 21-й горной дивизии, 1939 год. С плащом и перышком на шляпе, он приветливо мне улыбался, пока шляпа не сползла на его нос, ведь была так же велика как и вся форма. Тогда я и услышал его голос.        Дыхание перехватило, впервые за всю войну я услышал столь звонкий голос. Этот пшек был действительно живым. Он улыбнулся и натянул шляпу обратно на лоб, преисполненный уверенности. Я тихо захихикал. Стоило мне сесть, когда парнишка разговорился. Он смеялся и радовался жизни, всячески излучая тепло, кажется, вся эта ужасная война обошла его стороной. Без какого-либо страха рассказывал какие-то истории о себе. Сия открытость поражала… Однако насколько это было приятно, настолько же и глупо.       Твоя доброта погубит тебя, Вацлава. Ты не знаешь, что творится у подобных мне людей в голове. Буквально сразу после того как я забрался, появились мысли, что нужно украсть машину. И это было бы легко, ляшечка моя. Наивность не лучшая черта. Всегда мое высочество носило с собой нож… Один точный удар в шею, и ты был бы мертв.       Я думал сделать это в первые минуты, однако меня увлек твой чудесный голос. Ляхе было 16, форму как оказалось дал отец «чтобы не так опасно было». Сердце переполняли противоречия. Я должен был убить его, но не смог. Рука не поднялась. Вацлава стал моим символом веры в хороший исход. Это детское лицо, не тронутое террором войны, заставляло опустить нож даже 26-летнего война. Хотя «свету» рука моя сопротивлялась, пальцами сжимая рукоять мое превосходительство не опускало орудие. Внезапно, всплеснув руками, поляк покраснел и стал извиняться. — Простите, я совсем заболтался и забыл даже спросить, как ваше имя и целы ли вы! —Гиперэмоциональность была редкостью для тебя, как мне стало известно позже, поэтому воспоминания о таком бурном волнении заставляют улыбаться и по сей день. — Пан Винзенз, не беспокойся, все хорошо. — Я обращался к нему сразу на «ты», не видел смысла в чинопочитании. Ляха наоборот, еще очень долго выкал на меня, что несомненно льстило. Тогда я все еще размышлял, стоит ли убивать этот маленький лучик солнца. Немного вспотел и зажмурился, решаясь на грех, незаметно стал вытаскивать нож, но тут Вацлава снова заговорил. — Вы очень бледный, наверное, давно не ели? — Неловко уточнил пшек и повернулся, достав какой-то бумажный сверток. Это было правдой, на тот момент еды я не видел дня три. Мне просто было не найти место работы без документов, а все награды к тому времени кончились. Из кулька пошел приятный аромат. — Там не так много, простите, но это все что у меня есть в дорогу… Я не голоден, ешьте все. — Зеленые глаза вновь посмотрели на меня. Я утонул в них. Густой, темный лес, полный прекрасных изумрудов и топких болот, в которых мне суждено было погибнуть. Наверное, я поверил в Бога когда увидел тебя… Человеку не создать нечто столь прекрасное и невинное. — Все хорошо? — Притих Ваци, положив руку мне на плечо. — Думаю вам действительно стоит поесть, не стесняйтесь — Я кивнул, поблагодарив его и развернул шелестящую бумагу. Бутерброды с мясом… Я не ел мясо последние три года, это было восхитительно. Довольно быстро я съел все, не думая, что позже мне будет плохо.       Этот поступок действительно растрогал меня тогда, растопив лед. Ты был готов помогать абсолютно не знакомому человеку, дарить любовь и заботу каждому встречному… Ведь сам в этом нуждался, правда? Я окончательно отложил нож. Мы ехали еще где-то час. Ляха развлекал меня всякими рассказами о своей жизни, чем дальше они были, тем более странными для меня становились, однако было действительно интересно… Когда же, намного позже, я узнал правду обо всем, то был полон сочувствия. Из-за своей невинности ты не смог понять то, что с тобой делала семья.       Как и все люди, Вацлава к концу поездки утомился, еле держа руль. Я предложил поменяться местами и услышал неловкое соглашение, при котором ты расплылся в смущенной улыбке. Мой милый польский мальчик. Я пересел на водительское место, а ты облокотившись на меня продолжил бороться со сном. — Кстати, куда мы едем? — Спустя столько времени задумался ариец. — Вроцлав, там я живу со своей семьей — Зевнул, прикрыв глаза. Уже было слишком поздно для детишек вроде тебя. — А вы тоже туда? Вам есть где остановиться? — Он поднял уставшие глазки на меня. — Можно на «ты», малой, не такой уж я и старый. — Уходил от ответа, не хотелось пользоваться этой добротой, но ляха замечал подобное, выпытывая ответ. — Да ладно, как-нибудь проживу, мне тоже во Вроцлав. — Я отмахнулся, а парень надулся, обнимая меня. Замешательство парализовало разум. — Я не позволю ва- тебе ночевать на улице, это слишком опасно, тут в округе все еще есть немецкие солдаты и ночью холодно — ты ожидал моего ответа, я согласился, хотя было забавно осознавать, что ты защищаешь немецкого солдата от других немецких солдат. Мы уже доехали до дома, когда засопев ты, малыш, заснул. В окнах фермерского дома загорелся свет. Взял тебя на руки и направился к ним, слыша родительские голоса дитятко стало просыпаться. — Матушка, это мой друг, не беспокойся, он побудет у меня. — Ты жался ко мне, прячась от холодного ветра, крохотные ручки сжимали мою рубашку, которую я украл у мертвого чешского продавца… Хотя можно ли украсть у мертвого?       Нам отперли домик. Отдельный домик, хоть и не совсем пустой. В соседней комнате спала девушка, которая, как стало известно на следующее утро, оказалась сестрой Вацлавы. Домик был необычный. Тут была маленькая кухня, две комнаты и склад сделанный из товарного вагона, который потерял наш немецкий состав. Туалет был сразу рядом, но на улице. Я прошел в комнату зеленоглазки. Пол исцарапан, видимо вещи вернули совсем не давно из немецкого конфиската. Голые, голубые стены и единственное окно. Положив тельце ляхи на кровать, я вздыхал, вглядываясь в милые черты. Его отец помог мне снять с мальчика форму, затем попросил меня выйти и сам переодел парня в пижаму. Вернувшись после разрешения, я лег на пол, не осмеливаясь тревожить покой спящего. Ночью, же я проснулся от ощущения, что меня толкают. Вацлава видимо очнулся и пытался положить меня на кровать, рядом с собой. Но не мог, сил не было. Я протер сонный глаз. Да, именно глаз. В 1943 я потерял правый глаз, с тех пор отращиваю челку, скрывая это уродство. — Ты что делаешь? — Шепотом спросил, видя сквозь тьму, как детское лицо покрылось румянцем. — Ты можешь простудиться, я хотел чтобы ты лег со мной… — Тут уж и я смутился. — Уверен, что тебе самому места то хватит? — Ситуацию усложняла моя ориентация. Я никогда не влюблялся в девушек, они не были мне интересны. Так что предложение «полежи со мной» воспринималось иначе… Да и осознание, что лежащему со мной в одной кровати 16 тоже пугало, я не педофил какой-то там.       Однако мальчишка настоял. Было немного сложно, но мы уместились. Вацлава в плотную прижался ко мне, я ощущал его горячее дыхание на своей груди. Он не был смущен, скорее доволен теплом моего тела… А я переваривал ситуацию. Ночь, я лежу в обнимку с миловидным 16-ти летнем парнем в его кровати. Однозначно, Винзенз Райнхард, испорчен, так как пошлые мыслишки пробрались мне в голову. Мое величество усердно гнало их. Я не животное и способен контролировать себя и то, что делаю.       В конце концов обнял его в ответ, засыпая и привычно для себя закидывая ногу на спящего.Ночь была великолепна, впервые за всю войну мне не снились кошмары. И кажется, что причина была именно в пареньке. Эта встреча изменила меня к лучшему, я бесконечно рад что встретил его. Вацлава подарил мне настоящее тепло и любовь. Он не любил меня «за что-то» как моя семья. Он любил меня просто потому что я есть, о чем был готов неоднократно говорить. Те 6 лет, которые мы провели перед нашей грустной смертью в один день, стали лучшими в моей жизни.

Я все еще люблю тебя, Вацлава Кшиштыкевич.

      Мне жаль, что ты меня не помнишь. Ангелам стирают память о земной жизни, а демонам нет, даже будучи уже падшим, память не возвратилась к тебе. Мы встретились в аду слишком поздно. Я стал заложником режима, который проклял еще при жизни, а ты даже здесь несешь свет, борясь за справедливость.       Теперь мне остается лишь привлекать твое внимание вечными конфликтами и санкциями в сторону тебе подобных. Фальшиво ненавидеть тебя. Играть роль того, кем я не являюсь. Ну что ж, канцлер готов к этому. Он готов пожертвовать сотнями жизней, лишь бы удостоиться твоего взора.

Мне жаль, что так получилось, Вацлава.

Мы не должны были стать врагами.

Скучаю по старым временам…