дом напротив
25 сентября 2021 г., 13:20
Коттедж напротив Биллу никогда не нравился ― было в нём что-то зловещее, как в незнакомцах, которые тянут детям конфету. Белый сайдинг вылинял на лижущем ноги до загара солнце, на крыше Билл ни разу не видал птах, а окна казались пустыми глазницами.
Свой дом по сравнению с ним просто хоромы ― Биллу из них хотелось сбежать куда подальше с весны, как уставшему от раболепств принцу.
Дракон, который его сторожил, растерял зубы.
С весны отец выглядел жалко ― как привидения, которых Билл перевидал в шоу Джоша Гейтса, у тебя от этой херни мозги вытекут. Посеревшее лицо, мешки под глазами, поджатый подбородок ― раньше после этого следовало убери пока мать не увидела, теперь ― мы можем не поднимать эту тему?
Есть вещи, которые всплывают сами собой, как дерьмо в Кендускиге.
Что-то было не так ― до торчавшего на крыльце Билла дошло не сразу. Потом ― пригрело, как солнечным ударом, ― ага, тачка у стрёмного коттеджа напротив.
Чужаков в их квартал заносило редко, как импотентов в стрип-бар ― тоже тухленько, и глядеть-то не на что.
Не драндулет, но и не только-только с конвейера ― багажник распахнут, как рот, около колёс ― коробки, как куски тростникового сахара. Биллу в своём квартале давно тошно ― неясно, как сюда загремел кто-то ещё. Был бы рядом Ричи ― прикололся бы по поводу какого-нибудь психа ― в домах, подобных этому, больше никто и не приживётся.
Биллова семейка могла бы там прописаться с весны ― но вслух бы об этом Билл не сказал. Чужие жалобы ― на вонь мочи в доме престарелых, куда Балабол махнул с родаками, ― выслушивать куда проще.
твои проблемы никому не интересны
Помнишь об этом?
Усвоил назубок ― голос у отца зыбкий, у матери ― звенящий, зажмёшь руками уши ― всё равно не спасёт.
Билл поторчал на мокром после июльского дождя крыльце ― всматривался в поблёскивающую на солнце чёрную машину, ожидая, когда покажется хозяин. Никого ― дом его проглотил, стоило распахнуться двери. Быть свидетелем Билл уже устал ― а мальчишки всё балаболили, как наверно здорово трепаться с полицейскими.
это назыв-вается дать по-по-оказания
Да что ты, Билли, ― долго зубрил?
Он бросил скейт на дорожку, ведущую к дому, ― грохнули на весь квартал колёса, ― и запрыгнул на доску. Толкнулся ногой ― высаженные мамой гортензии преклонили головки к Билловым щиколоткам. То ли тосковали по ежедневным поливам в такую духоту.
С каких-то пор ей полюбились другие занятия. О них Билл почти ничего не знал ― только слышал, как щёлкала дверная ручка, и приникал к замочной скважине ― скоро ли мама заплачет в спальне. Пари на девять секунд Билл давно выиграл ― даже ставить не интересно.
Прежде чем выкатить на дорогу, он огляделся ― направо-налево-вниз. Весной полицейские из какого-то там отдела по предотвращению ДТП зачастили к ним в класс
это ведь из-за тя да?
раздавали светящиеся фликеры
это из-за тебя уильям
сочувствующе поджимали губы, встречаясь с ним взглядами
разве это из-за тебя?
Разве это из-за него?
Солнце жгло ― сушило влагу на голых ногах, пока Билл перебирался на другую сторону улицы, ― будто здесь не терпят нерях и оборванцев. Солнце знакомо с этим домом ― Билл и возражать побаивался.
Соскочив со скейта, он подхватил его под мышку, прижал ― только б не показаться новым соседям позером. А ну как у них пацан его возраста? Ну-у, ёлки, даже скейт держать не умеешь, дай-ка покажу ― и какое-нибудь клеймо приклеится с плевком под ноги.
Коробки у машины упакованы ― наверняка набиты мальчишечьим барахлом. Может быть, пацан из тех, к кому тайком бегаешь рубиться в «Икс-Бокс» ― только бы мать не прознала.
Биллу от своей можно не прятаться.
Он тормознул на заросшей напротив дома дорожке ― дом, казалось, враждебно взирал на него сверху вниз окнами второго этажа и третьим глазом ― чердачным. Как ярмарочный шарлатан, раскусывал все его страхи-опасения-надежды.
Может, немножко на то, что въехавший пацан не слишком будет стебать его за скейт, ― хоть с кем-то можно зависнуть, если вытерпит.
Но из дома вышел мужик ― здоровый, с бычьей шеей. Про таких сплетничают утром за прилавком забегаловок, прихлёбывая наговоры разбодяженным кофе, ― как ночью творили бесчинства в баре с приятелями, раззадорившись в бильярд.
Отец в такие зачастил ― может, набился бы к нему в друзья. Или набил бы морду.
Мужик отцу ― запросто.
Он грузно спустился с крыльца, заприметив Билла, ― пришлось на всякий случай шагнуть под тень ольхи. Влажноватые ноги шарахнуло приятной прохладой ― вечность бы тут куковать.
Хорошо наверно покойникам сейчас в ледяной земле.
Мужик приблизился, шурша травой под адидасовскими кроссами, ― Билл на глазок прикинул почти шесть с половиной футов. Остановился напротив ― как внедорожник рядом с седанчиком офисного клерка на одной парковке. Билл крепче притиснул к груди скейт ― или сам к нему.
― А дом, м-меж прочим, проклятый, ― сказал он.
― В самом деле? Ну так мне повезло. ― Мужик поозирался ― дал собой полюбоваться, примолкнув. Нос смешной-смешной, по-детски вздёрнутый ― как у Джорджи.
Наверно он уже давно провалился в мякоть лица.
Пробрало ― может, от наползшей на Билловы плечи тени под ольхой.
― Хочешь, угощу жвачкой? ― Мужик перекатил свою от щеки к щеке ― на солнечном блике видать щетину. Долго ехал.
― Вы ряльно д-думаете, что я возьму чё-то у н-незнакомца?
― А и в самом-то деле. ― Он неловко потёр заднюю сторону шеи ― Биллу протянул чистую ладонь. Под ногтем большого пальца темнел то ли мазут, то ли машинное масло. ― Роберт. Можно просто Роб. Бобби не зови ― не откликнусь.
― А фамилия?
― Ух, такая редкая, что и называть неохота. Попробуешь угадать?
― М-м… С-смит?
― Роберт Смит… ― Мужик поприкидывал-покривил губы ― вроде бы недовольно, а в больших глазах всё равно лукавый огонёк. ― Звучит по-снобски, согласись? Ладно уж, Грей. Давай-ка лапку, Билли.
С Билла не убудет ― вроде бы все требования матери, зазубренные из буклетика НЦППЭД, учёл. Как зовут ― узнал, зачем прикатил ― оценил, кажется. А допрос с пристрастием в его обязанности не входит.
ты это тоже в полицейском участке услыхал?
Он протянул руку Роберту ― тот вложил в неё пластинку детской «Орбит» и плотно завернул пальцы. Противиться ― нет уж, у него здоровые, как сарделины, Билловы, как шпажки, запросто чик-чик ― и переломает.
У Джорджи тоже были хрупкие косточки. Билл до сих пор помнил их хруст.
― С-спасибо. А как вы узнали?..
― Просто ты ― вылитый Билли. Только и всего.
Только и всего.
— Слышал, как тебя звали утром, — с улыбкой пояснил Роберт.
Билл улыбнулся в ответ. Слишком уж обезоруживающе, срабатывало похлеще фразы руки вверх!
А вот это Билл видал уже по телику ― всё боялся, не станет ли в ушах липко от растаявших мозгов.
― Ты живёшь напротив? ― спросил Роб, прислонив ладонь козырьком к высокому лбу.
― Тип того. Мы терь в-вроде соседи.
Роберт щёлкнул пузырьком жвачки ― как подросток, жующий перед уроком, лишь бы перебить сигаретную вонь. От него пахло куревом-одеколоном-потом ― чем-то сильнее, стоило подуть ветерку.
Билл не разбирал ― развернув жвачку, запихнул её в широко открытый рот.
― Скажи-ка по секрету ― дом и правда проклятый? ― спросил Роберт, доверчиво наклонившись к Биллу. Так Джорджи клянчил любые тайны ― и вверял ему свои ― про девчонку из младшей школы, от которой пахнет лимонным пирогом, и про глупые проделки Блюи из шоу.
― Ма-альчишки грят. А чё?
― Чума! А кто здесь жил до меня?
― Ващет, тут вечно кто-то т-тусит, ― пожал плечами Билл, заложив под мышку скейт ― хорош тискать, пацаном-ровесником на горизонте и не пахло. Зато потом от Греевой футболки и сладостью от его дыхания ― очень явно, остро, незнакомо. ― Арендуют дом и по-очти сразу сваливают. Соседи грят, п-плохая энергетика. Пересмотрели шоу Ладена нав-верно.
― А ты разве нет, Билли?
― Мне нрав-вится «Монстроленд». И всякие х-хоррорные шоу.
― Вот тебе секрет взамен ― и я их обожаю. Просто чума.
Билл попробовал скрыть улыбку ― мало от кого нынче доводилось слышать слово чума, Грей будто прямиком из нулевых примчался на своей тачке, ― да не вышло ― Роберт улыбнулся в ответ. На щеках показались детские ямочки.
― А о-откуда вы приехали? ― спросил Билл, указав ладонью на машину. На номера глянуть не успел ― да одни очень уж хорошо запомнил, не вытряхнуть из головы.
― «Вы», ― звонко фыркнул Роб, вновь потерев шею. Под мышкой на футболке темнело пятно ― видать, вещи разгружал уже давно. ― Не заморачивайся, Билли. Мы ж с тобой не в летней школе. Хорошо учишься?
― Ну… С-стараюсь.
То, что маленько скатился к маю, ведь не считается?
― Вот и молодчинка. Я в Вермонте был самым отпетым двоечником. Знаешь, как говорят? Сила есть ― ума не надо.
Билл глянул на его плечи ― хорошо бы карабкаться на такие в дни ярмарок, чтобы всё-всё со сцены разглядеть. Роб
не заморачивайся
походил на человека, который выдержит его от первого до последнего выступления, тиская за икры ― не заехал чтоб коленками в лицо.
― Вермонт ― это д-далековато, ― сказал Билл, посмотрев на машину ― комфортный седан, в котором пристроился бы банковский клерк, турнутый женой из дома за измену. Как там помещался Роб ― вопрос другой, и за решение этой задачки звёзды в личное дело не падали. ― Ты п-приехал с семьёй?
― В коробках вся моя семья. ― Роб сощурился на солнце, улыбаясь, ― то ли подмигнул.
Биллова семья будто тоже жила в коробках, каждый в своей, как карандаши в футляре, ― мама в спальне, папа зависал в гараже.
У Джорджи тоже была своя коробка. Первое время думалось ― намертво ли заколотили её крышку.
― А у тебя есть с-собака? Или кот? ― спросил Билл, таращась на заживающую царапину на его запястье у часов. Заметив направление его взгляда, Роб поскрёб руку и встряхнул ― будто следы чужого взора смахивал.
― Не-а. Аллергия с детства.
― П-правда? И у меня!
― Зато нет аллергии на доски. Падаешь с него, Билли? ― Роб постучал по носу скейта указательным пальцем и крутанул колесо ― как школьный хулиган, срывающий злобу на малолетке.
Небось часто бы он Билла задирал, окажись они ровесниками.
― Уже н-нет. А сначала б-бухался на жопу вечно.
― Ух как. Ничего не повредил?
― Д-думаю, всё цело.
Роберт ухмыльнулся ― содрал такую штуку с разбитых лиц героев боевиков типа Боба Ли Суэйггера, ничё прорвёмся. У Билла вот никогда не получалась ― как ни старался, выходила кривая усмешка. Значит, не прорвётся.
― Не поможешь мне со шмотками, Билли? ― спросил Роб, махнув ручищей на машину. ― Их не так много, а по такой духоте… Сам понимаешь. Я уже вспрел. А мы вроде как теперь соседи, да?
Билл покосился на коттедж ― зияла дыра распахнутой двери, как беззубый рот. Пальцы вдруг заломило ― оказалось, вцепился в доску, будто отбирали. Накатался? Хорош задницу отбивать.
Он перевёл взгляд на свой дом ― тихий-покорный-ждущий, как верная собака на привязи. Билл плохой хозяин ― оставлял при любом удобном случае. Извини, приятель, ― тошно.
В ушах до сих пор стоял щелчок замка спальни, на языке ― не проглоченное эй мам ты ч-чего? Но и не выплюнутое ― как таблетка, от которой и польза, и горечь во рту после приёма.
Деваться некуда ― глотать пришлось. Горечь копилась где-то под корнем языка ― как перед рыданиями.
― Мне всё равно н-нечего делать, ― пожал плечами Билл.
― Чума. Идём-ка.
Солнце опять вгрызлось в ноги ― стоило сделать шаг из спасительной тени под ольхой, сколько ни потряхивай щиколотками ― всё равно закусает загаром. Роберт подошёл к машине, оглядев коробки, и пару раз долбанул ладонью у багажника ― будто знакомил Билла с тачкой. Он бросил скейт рядом с коробками, перемотанными скотчем, без пометок и печатей. Грею бы играть в баскетбол или хоккей ― телосложение тафгая, ― да в машине ни мяча, ни клюшки. Может быть, выгрузил ― а спросить Билл не рискнул.
Маячить под рукой его давно отучили.
Роб поприкидывал коробки на вес ― Биллу протянул небольшую, с болтающимся клапаном.
― Бери-ка и тащи её внутрь. Под ноги гляди ― не хватало ещё себе перёд отбить.
Билл поднял глаза на дом ― будто встретились взглядами с окнами второго этажа ― и вновь опустил на коробку. Не удержался ― дом над ним насмехался, закорешиться, мол, вздумал? Фигушки, дай бог получишь за свои старания десятку ― а там и имени не вспомнят. Брайан? Брэдли? Ах, Билл, ну конечно ― как мог забыть.
Как-то удавалось.
Билл плёлся к крыльцу ― перед глазами попрыгивал клапан коробки. Подсматривать, конечно, мама отучила ― да всё равно её нравоучения не уберегли от шпионажа в замочную скважину.
Когда разваливается семья, мало беспокоишься ― не произошло ли то же самое с моралью.
Клапан подхватил ветерок ― показал какую-то технику, не то видеокамера, не то блеснул сложенный штатив, не то притаился в самом углу набор объективов. Билл крутанулся на крыльце ― крикнул Роберту, взявшему пару коробок:
― Так ты ф-фотограф?
― Ну-у почти, ― ответил он, приблизившись. В дом зашёл первым ― будто решив, что у Билла кишка тонка это сделать и повести за собой. ― Угадаешь, Билли?
― Ты о-оператор? Работаешь на каком-нить ш-шоу.
― Близко! Я режиссёр. Снимаю кино.
В прихожей толпились неприкаянные коробки ― к ним присоединилась ещё парочка, как пассажиры на людном вокзале. Билл огляделся ― не приметил всей этой киношной бандуры. Может быть, просто Роб уже успел половину внести в дом ― а может, режиссёрам не положено копаться в этом барахле.
На лестнице, ведущей наверх, вылинял половик, на кухню приглашала широкая арка ― Билл заприметил несколько царапин. Идеально гармонировали с постановочным фото какой-то парочки в рамке ― вот, мол, что может случиться, если погрязнуть в бытовухе, как в топи.
Отец с мамой уже давно в этой трясине. Неспроста она наверно плакала ― а брыкаться, чтоб вырваться, перестала, покорившись судьбе.
Дом был мрачноватым изнутри, несмотря на подглядывающее в окна солнце, ― да напоминал, скорее, впустую брешущую псину, которую побаиваешься, а зря. То-то мальчишки от зависти языки глотнут, едва начнут валить его вопросами ― как, мол, и что.
Не поверят же ― пока не повзрослеют, будут считать коттедж опасным псом, которого списали с боёв за чрезмерную агрессию.
― А какое кино ты с-снимаешь? ― спросил Билл, повернувшись к Робу. Тот подождал, уперев руки в бока, ― осматривайся, дескать, теперь-то не ссыкотно?
Чуточку разве что ― по привычке.
― Хорроры, можно сказать.
― П-правда? А какие? С о-оборотнями?
― В каком-то смысле, Билли. Но если точнее ― с маньяками.
― А-а, с-слэшеры. Класс!
― Хочешь как-нибудь поучаствовать? ― спросил Роберт.
― К-канеш. Када ещё получится?
Грей усмехнулся ― опять с этим ничё прорвёмся, будто какой-нибудь морпех с группового фото после операции, ― и не сказал ничего. Направился на улицу ― у входа под его ногами дрогнула половица.
Таскать коробки Биллу даже понравилось ― искупавшись в уличной духоте, он прохлаждался в коттедже. Тишина здесь обволакивала, как вода, ― если крикнуть, пока гоняешься за мальчишками по дому, вряд ли кто-то услышит.
Может, из-за тонких стен Билла всё чаще спроваживали на улицу ― лето же, чего дома торчать?
То-то мама обрадуется его сегодняшнему подвигу ― раз уж не нравятся Билловы дружки. Папины ей тоже не угождали ― и только о Джорджиных она говорила с теплотой.
Может, потому что они ещё не подросли. Может, потому что Джорджи никогда не вырастет.
Притащив последнюю коробку с каким-то бытовым барахлом ― вроде как набор вилок, да Билл не вглядывался, ― он поставил её на кухонный стол и утёр мокрый лоб. К спине прилипала футболка, будто только что искупнулся, ― хорошо хоть не один такой. Правда, поправить зажёванные тощей задницей трусы не рискнул ― Роб вернулся на кухню, потеснив на столе другие коробки.
― Вот, кажется, и всё, ― подытожил он. ― Без тебя бы до вечера вошкался. А время-то тикает.
― Ты куда-то с-спешишь? На с-съёмки?
― С этим можно не торопиться, ― отмахнулся Роб и отёр висок ― кожу сбрызнул поблёскивающий на солнце пот.
Кухня была просторной ― а всё равно ощущалась духота и жар от чужого тела. Так пахло от папы, когда он натрудит мозоли в гараже. Всё шутил, что не от инструментов, ― а мама взбрыкивала.
В спальню он заходить давно перестал.
Пальцы у Билла покалывало ― наработался. А будто после дрочки ― наверно папе знакомо это чувство с весны.
А Роберту?
― Значит, ты один п-приехал? ― спросил Билл, держась за край стола ― покручивался на ноге, цепанув щиколотку другой.
― Ну, не считая всего этого арсенала, ― махнул ладонью Роб на коробки. ― Видишь ли, Билли, режиссёров любят не все.
― А разве это не ин-нтересно?
― Похоже, только тебе.
Роб натянуто улыбнулся ― ага, Билл знал эту улыбку, из ничё прорвёмся превращалась в там поглядим. У мамы она с бледного лица не сходила ― пойдём в кино? Там поглядим. Поужинаем в парке? Там поглядим. Навестим Джорджи в выходные? Там поглядим.
Оно растянулось с весны, как жжёная резина на палящем солнце.
И пахло так же мерзко.
― Я бы х-хотел сыграть главную роль, ― сказал Билл, лишь бы улыбка на лице Роба больше не напоминала материнскую. ― Ещё с м-младшей школы на с-самом деле. Но заикаюсь, и, к-канеш, главная роль мне не светит. Меня в т-театральный кружок-то не х-хотят брать.
Подействовало вроде бы ― улыбка смылась, как ни бывало. Теперь Роб хмурился ― как все взрослые, когда приходилось разбирать жёваные слова заики. Ох, бедняжка, ты не мог бы повторить? ― и виновато поджатые губы следом.
Первое время Билл повторял, а потом бросил ― ля-ля, не слышу тебя-я.
С Греем такое не прокатит ― заставит сказать ещё разок, и ещё, и ещё, пока от зубов не отскочит. Билл глянул на его руки ― загорелые да крепкие, как ветви векового дерева.
Лучше с таким не шутить ― саданёт до крови.
― Ты бы завоевал внимание публики другим. Поверь на слово человеку, который провёл кучу кастингов. Погляди, какой ты ловкий, ― сказал Роб.
― Ты бы в-взял меня на главную роль?
― Как только выпадет возможность, Билли. Уверен, будет чума. ― Он подмигнул и подошёл к холодильнику ― распахнул его с грохотом каких-то бутылок на дверце. ― Давай-ка бахнем по стаканчику? Заслужили, по-моему.
Он повернулся с коробкой сока ― холодильник, снова громыхнув за его спиной, закрылся. Билл пожал плечами ― раньше мама бы не одобрила, вроде как аппетит перед обедом теряется.
А теперь ― забывала позвать и на ужин.
Достав стаканы из настенного шкафа, Роб разлил по ним сок, отвернувшись к кухонной тумбе ― намёк не-перебивать-не-вмешиваться, спина крепкая, вдоль лопаток темнела струя ― пот. Задняя сторона шеи тоже загоревшая ― неужели в Вермонте такое беспокойное солнце?
Может быть, издержки профессии ― как любила говаривать мама, когда от отца попахивало спиртным. Слушай, милый, все техники пьют ― повезло же, что ты истовый гуманитарий.
У Билла издержки тоже были
всё цело
ссадины на коленках и синяки на заднице.
— Кстати, а где твоя доска? ― спросил Роб, глянув на него через плечо.
Скейт-то быстро приглянется малышне.
― Ой, я ща! ― сорвался с места Билл.
Он выбежал в прихожую, едва не натолкнувшись на чёртовы коробки ― будто угодил в круг рунических камней. Глядишь, всё-таки заговорённые ― что-то Билла, подобравшего скейт у машины, вынудило вернуться.
В глотке пожигало ― жажда наверно, после того как выплюнул ком жвачки под крыльцо. Ну или жалость ― в книжках такое зовут сочувствием, чтоб здоровому мужику вроде Роба не стало стыдно. Надрывался-надрывался ― а никем не ценилось.
Отец Биллового лепета, разбуженного этим самым сочувствием, не жаловал. Мужикам, говорил, это не требуется ― что мы, бабы, что ли, а?
Мужикам вроде отца сочувствие заменяет всякая дрянь в бутылках да зажатый в кулаке член ― подрочить и баиньки.
На пятьдесят процентов Билл этот типаж таки унаследовал. Теперь, главное, не стать технарём.
Он вернулся в стылый дом, зажимая под мышкой скейт, ― Роб покорно, как оруженосец, дожидался его на кухне. Пот на его лбу-висках-носу больше не слепил, из-под крана капало ― ополоснул, видно, лицо.
Билл заприметил свой стакан перед коробками ― стекло запотело, зазывало притронуться-охладиться.
Мама была бы довольна, что он ничего не клянчил. Может быть, по весне ― когда велела Джорджи брать пример с брата.
А теперь Билл не был для кого-нибудь образцом для подражания ― скорее, надоедливым пацаном, который вечно всё портил. Родительский брак ― тоже, как непослушный зверёк, обгадивший всю квартиру.
Повезло Роберту ― ни жены, ни детей. В доме пахло новеньким картоном ― свидетельство перевёрнутой страницы жизни.
Чем исписаны предыдущие ― Билл не знал. А Роб не из тех, кто нарочно подкладывает закладки.
― За работу, ― сказал он, когда Билл взял холодный стакан. ― И за переезд, конечно. Знал бы, как повезёт с соседом, ― пришёл бы знакомиться сам.
― Ща не л-лучшее время.
― А в чём дело? ― Роб пригубил из своего стакана, приподняв брови.
― Мой… Ро-родители и…
Билл запнулся ― да надо ли рассказывать? Хорошо помнил, что чужие проблемы никому не интересны ― так себе фрукт, который лучше ни с кем не делить, горький от гнили и водянистый ― от Билловых слёз.
Он взял стакан, навернув залпом сок ― холодный, горло приятно онемело. Поболтал осадок на донышке ― мякоть, что ли. Вкус почти не разобрал ― очень уж быстро.
― Расскажи, Билли, ― попросил Роб. ― Возможно, я могу чем-то помочь?
― Тут н-ничем не помочь. В конце а-апреля моего младшего б-брата… В общем, мшина-пртщила-его-по-квртлу. М-метров семь или… Пьяный мудак. Не за-заметил его.
― Ну и кошмар, ― покачал головой Роб. Билл вернул стакан на стол ― пялился на осадок. В груди у него примерно так же ― настоялось до того, что уже ничем не сковырнуть, как засахаренный мёд. ― Погиб?
― В м-машине «скорой».
― А что ты?
― Я был… Я в-видел. Всё э-это.
― Непросто тебе было, верно?
Билл закивал, моргнув. Выгоревшие волосы на руках топорщились, по спине гулял озноб. Сквозняка в доме не было ― а пробирало не хуже.
У Роба голос не как у школьных психологов и терапевтов клиник ― есть в нём, конечно, утешающие нотки, да Билл купался в сочувствии ― будто наконец баландался на нагретой мели, вынырнув из ледяной глубины.
Сдерживался, чтоб не трясло, ― получалось так себе. Подкипало что-то в самом горле ― не хватало ещё истерить, блин, при новом соседе, ― и Билл сглотнул, выдох-вдох-выдох-вдох-вдохвдохвдо
не срабатывала эта их терапия ― то ли Билл такой неумёха. С этими нытиками, слышал ещё в коридоре больницы, в таком возрасте трудно справиться. Не разобрал ― голос вроде звучал отцовский.
С хрипловатыми нотками, как у Роба. Значит, он тоже курит? Бросил?
Пачка топорщилась в переднем кармане его джинсов. Билл поднял глаза ― они встретились взглядами. Чего ты, мол, туда так пристально уставился?
― Куришь? ― догадался Роб.
Билл выдохнул. А потом опять вдохнул ― для ответа:
― И-иногда. Када д-друзья делятся.
― А родители что?
― Им на-асрать, ― дёрнул плечом Билл. Почему-то лицо окунуло в жар ― как кипятком плеснули. ― Где я б-болтаюсь, с кем, до с-скольких, чё ем ― им по фигу. Им д-давно по фигу.
― Разве ж так можно, Билли?
― Так л-лучше. Это, э-э… как будто сам. Сам по с-себе.
― Самостоятельный, хочешь сказать, ― помог Роб.
― Х-хочу, ― выдавил улыбку Билл.
Губы он облизнул ― ещё хранили привкус сока. Разобрал наконец, что апельсиновый ― не приторный, кисловатый.
Или это от слёз ― сдержать умудрился. Сегодня заработал очко ― пометка о достижении в заброшенном дневнике, начатом по совету психолога.
Чуть ли не первая.
― Верно, ты уже взрослый, ― оценивающе сказал Роб. ― Значит, годишься для съёмок в кино. С детьми-то каши не сваришь.
Билл сглотнул ― во рту кисловатый привкус, наверно от сока. Или он просто доставучий нытик ― давай, малыш, похнычь в сторонке.
Взрослые мужики быстро справляются со своими проблемами ― глотают их, как рюмку за рюмкой в баре. Биллу пока противопоказано ― может, поэтому до сих пор ласкал-баюкал свою боль.
― Билли? Так сколько было твоему брату? ― спросил Роб. Видимо, не впервые.
Билл поднял глаза ― лицо у него обеспокоенное. Насмешки нет ― пока не впитал энергию этого дома.
Да и квартала тоже.
― С-семь, ― сцедил он.
На шипящих и раньше заедало ― Билл только поморщился. Покалывание метнулось с пальцев на руки ― будто снег прикладывался к коже.
― Ох, совсем малыш, ― цокнул языком Грей. ― Уверен, ты сделал всё, что мог.
Мог бы и больше. По крайней мере, в этом убеждали ― родители, и намекнула ― полиция. Присматривать за такими малышами тяжеловато ― Билл бы, скорее, вернул времена, когда подтирал Джорджи задницу, стоило тому слезть с пластикового горшка со спущенными штанами.
Ему вроде как теперь тоже требовалось ― и осиротел враз, и без кровинки родной остался.
Билл моргнул ― нет, слезинки всё-таки наворачивались, да уходить никак не желали ― как ни хлопай ресницами. Засмотрелся ― не он, а Роб, показалось. Глупость ― следил, не закапает ли малолетка соплями паркет.
Билл на всякий случай щипком пальцев прихватил кончик носа ― оставшуюся в них клейкую влагу вытер о шорты.
Клянчить второй стакан сока он не решался, хоть и пересохло в горле, ― придётся проситься в туалет. Глотал, омывал слюной рот ― бесполезняк, будто бежал по мели Кендускига без продыху с открытым хайлом, как собака.
― Ты в порядке, Билли? ― спросил Роб, взявшись убирать стаканы.
Опять этот участливый тон с нотками голоса школьного психолога ― будто тянул руку к собаке, с опаской отдёргивая пальцы.
Не куснёт ― зубы-то ещё молочные.
― Пить х-хочется.
― Сегодня душновато, да?
― М-можно мне во… вод-ды?
Хотелось пить, Билл цеплялся за край стола, на одной ноге уже не выплясывал ритуальных танцев малолеток ― замер, врос пятками в пол.
Не чуяли ― пульсировали-вились, того гляди яма ухнет вниз, как в самых страшных снах.
Говорят, в них растёшь. Джорджи их уже не видел.
Билл всё глотал ком ― будто сердце к самому горлу подобралось, воздухом толкнуть его обратно в грудь пытался ― не слушалось, бум-бум-бум взялось набатом выстукивать или это грохот в ушах или с наступлением темноты себя слышишь лучше или
это последнее, что видел Джорджи перед смертью?
не говори так он ушёл
Кто ушёл, тот может вернуться. Джорджи пути домой нет.
Потолок на кухне отсыревший, как в старинном вампирском особняке. Про это Роб тоже клепает свои хорроры?
До слуха донеслось давай-ка. Билл приоткрыл пересохший рот ― да вода в него не влилась.
* * *
Шлепок ― жгучий, Билл распахнул глаза и уставился в полумрак. ― Очухался? Вот и молодчинка. В башке гудело ― будто там завёлся рой пчёл, они жалили острее, чем осы, перед тем как оказаться в голове, закусали руки ― Билл их не чуял, мерещились распухшими. Темнота густая, как непролазное болото, пахла тоже ― сыростью, мышиным дерьмом, чем-то знакомым ― будто Билл следовал за огоньком, как потерявшийся путник на трясине, ― острым-бьющим до нокаута ― опять куда-то вкруговую повело и загудел живот, из головы пчёлы ползли вниз, по пищеводу в желудок, где напьются сока, как нектара из цветка. ― Я… Г-где и?.. ― Тшш. Лежи тихонько. Пообвыкни. К чему ― Билл не уточнил. У кого ― Билл ещё не понял. Землистый потолок здесь высокий — под стать тому, кто побоится задеть его головой. Билла будто оставили подгнивать, как тушку зверька, ― солнца не было, только шар лампочки. Слепил глаза ― перед ними давлеными жуками тёмные пятна, за ними с трудом разобрал ― знакомую крепкую спину неподалёку. Знакомую по полоске пота на футболке. Роб сидел на корточках ― рядом мигало что-то красное ― будто следящий глаз. А почём знать, у Грея они будто везде. Разглядел ведь в Билле нуждающегося в болтовне пацанёнка. Теперь даже слова не сронил ― во рту всё ещё сухо, язык скребнул по чуть вздувшемуся нёбу. Билл попробовал шевельнуться ― не вышло. Как пойдёт домой, хрен поймёшь. Теперь хотелось туда бежать ― пусть мама опять закрывается в спальне и бурчит там поглядим. Не откладывала бы лучше ― авось Билл не доживёт. ― Ну сказал же, не дёргайся, ― вздохнул Грей. Что-то пискнуло ― и, поднявшись, он подошёл к Биллу. Будто стал ещё выше ― просто с такого ракурса мерещилось. Роб, вновь присев на корточки, склонил голову к плечу ― задумчиво, как хищник, раздумывающий ― не сожрать ли. ― Подыши, тшш. Это полезно. Как себя чувствуешь? Билл не ответил. Помнил, что его проблемы никому не нужны. ― Что, и речь отнялась? Я же не переусердствовал… ― А ч-чё… ― Смотри-ка, заговорил! Есть странные ощущения? Невесомости, может? Будто сознание из тела выкинуло. Будто в открытом космосе ― казалось, перебирал ногой, месил-вколачивал что-то пяткой ― мягкое под спиной. ― Правильно. Потому что оно тебе больше не принадлежит, ― похлопал его Роб по щеке, шш-ай ― зажгло от пощёчины. Лицо наверно распухнет ― маме соврёт про что? Есть время покумекать, чтобы не выглядеть соплёй в коротких штанишках ― ни бе ни ме. ― Б-больно… ― сипнул Билл. Руки жгло, поворочался ― от спины отлипла потная футболка. ― Где, кутёнок мой? Руки? Развяжу, так и быть. Раз смирничаешь. Голос ласковый ― не сочетался ни с Робом, ни с обстоятельствами, будто в кабинете врача с кучей стрёмных процедур. Он ведь не станет ничего в него пихать? Обещание он сдержал ― руки шмякнулись по бокам. Раз ― и крутанули на живот, схватившись за плечи, Робу их переломать легко, как птице. Перед глазами всё смазалось ― тёмные пятна наконец расползлись, будто кто смахнул ладонью. Лежал, оказалось, на матрасе ― рядом зловеще мигала камера на штативе. ― Мы снимаем кино, Билли. ― Роб завозился позади ― что-то упёрлось рядом в прогнувшийся матрас, сразу ― в щёку, тёплое-острое ― щекотно от дыхания. ― Не смотри в камеру. Хорошие актёры так не делают. Билл уже пожалел, что выпросил, ― лучше бы помалкивал, лучше бы свалил на заикание. У Грея всё равно нашлись бы слова его уболтать. ― Ты должен лежать смирно. Хорошо? Сценарий такой, ― шепнул Роб. Показалось, чмокнул за ухом, там же кольнуло от щетины ― и будто в голову дало. Или в другие места ― рой пчёл в животе до сих пор кусал-жалил-бесновался. ― Зрители тебя полюбят. Такого… маленького, хорошенького. Тёплый-тёплый такой, мягонький. А мама говорила ― костлявый, сжимать страшно. ― Х-хчу пить… ― Да-да, кутёнок. Знаю. Побочный эффект. ― Грей исследовал его носом, как голодная собака ― лакомство. Попробуешь оборониться ― точно ведь с предупреждением загудит, далеко собрался? Куда угодно, лишь бы не здесь. Даже к маме в закрытую спальню ― она упрекнёт, что брошюрки НЦППЭД читал между строчек и пририсовывал чёрным силуэтам на них члены вместе с хихикающим Балаболом. А теперь и представлять-додумывать не надо ― чуял тяжесть у задней стороны бёдер, где пугливо задрались шорты от возни. Или задрали Греевы руки ― проворные, как у кэтчера, хватай кручёный. Он и такие запросто возьмёт ― чего уж говорить о Билле. Попробовал повиться ― не сработало, только от старого матраса поднялась пыль на глаза легла пелена моргнул раз-второй-третий ― не сошло, волокло горячим в голове, как воском ― он застынет, как на тающих свечах. Маме придётся сжечь ещё сотни в церкви ― когда будет бормотать молитвы за упокой обоих сыновей. ― Не привыкнешь никак? Ну что ж ты, птенчик… — протянул Грей. — Ты под пурпурным. Кошачьим валиумом. Кетишем. Можешь так не дёргаться. ― Под к-ке… ― Кетамин, ну. Чума, правда? Десять минут ― и ты готовенький. ― Он потискал за бока ― будто проверял, правда ли подействовало. Выдохнул Биллу в ухо ― надо было подёргаться, что ли, нет уж, так просто не сдамся. ― Как нам с тобой будет хорошо, Билли. Сейчас бы на свой скейт ― и махнуть отсюда к чёртовой матери. Билла, очевидно, вынесут ― накрытым полиэтиленовой плёнкой от соседских глаз. Он видал по телику ― и чтоб рука обязательно волочилась по земле. Хорошая картинка ― Грею понравится. Билл завозился ― соскрёб по крупинкам все силы, остатков не хватало, чтоб отбиться, долбануть как следует ― тоже, вон как тесно вдавливали в матрас ― как отбившегося от стаи зверёныша. Скулил Билл так же ― не зря обозвали кутёнком. А он продолжал ― шептал во вспотевшую-мокрую шею мой кутёночек мой хороший, будто разговаривал со щенком в питомнике, только разлепившим глаза. Билл самый паршивый из помёта ― по крайней мере, ему не переставали об этом напоминать. А такое внимание ― нездоровое-неправильное-гнилое ― к чёрту, как у живодёров, будет мучить, будет кайфовать, будет больно ― рук Билл уже не чуял, сколько б их ни разминали чужие ― напористо так, будто тренер на соревнованиях ― давай, боец, сдюжишь, беги. Подводил ― себя в первую очередь, куда там мчаться, когда выбраться из-под этой туши не мог ― придавило, будто рыбёшку толщей воды на глубине. Биллу бы пару плавников ― и справился бы, воспроизводил теперь нудное-блёклое-материнское там поглядим ― казалось многообещающим, грело надеждой. А охладило другим ― острым, как спица велика, осознанием, что в него упирался чужой член ― прямо под задницей, расслабленной от гуляющей по крови дряни. Твёрдый, как земля при падении. всё цело Вряд ли будет. Что-то уже расколотилось внутри, крошилось на осколки, втиралось в мясо стеклянной пылью, как соль, ― доверие, что ли, зря тогда запихал в ящик стола школьный буклетик. «Плохие дяди» с них выглядят карикатурно ― в шляпах Чарльза Старретта, ― куда там Грею, думаешь ― трахает всех кандидаток на главную роль. Вот и ты в их числе, кутёнок. ― Я даже ревную, Билли. Сколько уродов будут на тебя дрочить. Уму непостижимо. Они любят таких. Роток и задок рабочий, а подержаться не за что. Грей потискал подбородок, чуууть ― и опять бы долбанул, обхватил вместо этого ― глотай палец. Пахучий ― машинное масло или ещё какая грязь, в рот совался настойчиво, как в убежище, ― соль зажгла пересохший язык. Билл сомкнул челюсти ― так его, отгрызть бы, как уличный щенок, а Грей заблокировал указательным ― будто расширить хотел, как на приёме у дантиста, все ли зубки на месте. Не обольщайся, мол, ― повыдергаю. ― З-зчм? Разобрал ли ― хрен знает, Билл плевался его пальцами, как забравшимся в самое горло комком мокроты при простуде. Помогло ― рот освободился, вдох-вдох-вдох ― никакие упражнения психологов тут уже не спасут. ― Да бабки. Повезло тебе, что не снимаю хёрткор, ― хохотнул Грей в ухо. ― На такое тоже есть любители. Будешь брыкаться ― сменим жанр. Ясно? Билл отползал ― пробовал, казалось, перед глазами сааамый край матраса ― член на задницу давил уже не так, избавлялся от проклятия. Ненадолго ― Грей придвинул встык, так что подбородок скребнул по мешковине. ― Грёбаный ты Рэмбо, блядь. Лежи смирно. Зря вообще шевельнулся ― что-то в его тоне переменилось, ниже-жёстче-резче, регулировал умело ― а Билл фиксировал датчиком в голове. На эти частоты давно настроен. Либо отойдёт, либо нет ― как отец, который цеплялся за любую срань в Билловой комнате и переключался на что-то ещё ― дерьмо в обстановке, дерьмо в голове, да и от характера, прямо сказать, тоже попахивало. Не отошло ― Грей не задирал на нём футболку ― раздирал голоручьем, как салфетку, Билла только под треск туда-сюда мотыляло, в детстве он не тащился от дальних поездок, в детстве весь салон обгадил подступивший к горлу ком Билл сглотнул кислый-кислый а не удержит ― вдруг разозлит эту мразь. Мрази наплевать ― швырнула обратно на матрас из лохмотьев, грудь уколола грубая ткань ― Грей шептал нежный, Грей шептал мягонький ― в загривок, вороша сипловатым дыханием волосы. Не гладил ― щупал, как на приёме у ортопеда, целы ли косточки тут-там-здесь. Пока что ― вдруг ненадолго с такими мощными клешнями? Не отпихнуться, даже когда Грей притёрся всем телом к спине-заду-бёдрам ― прилипший, как в давке в транспорте, остро пахнущий одеколоном и потом, дыхание ― сахарной детской «Орбит». Издевался? Пить хотелось сильнее. Билл сглатывал слюну по капельке ― не помогало. ― Слышал что-то про даркнет? Как же, как же, Ричи туда разок влезал ― наигранно пофыркал, мол, и в редрум случайно занесло. На всякий случай Билл кивнул ― не спорить, не игнорировать, Грей не отходит от взбрыкиваний ― крепнет, как учуявшая кровь зверина. У Билла её много ― весь искупается. ― Чума. Станешь настоящей звездой. Будут обмениваться этим дерьмом анонимно. Ты умный мальчик, ― Грей тиранулся лбом о его плечо, боднул, будто ластившийся зверь, ну давай поиграем, ― знаешь, что в Интернете остаётся всё. Особенно на его глубине. Слышал, может, про малышку Дейзи? Тоже его жертва? Билл помотал головой ― растёр, оказалось, по мешковине влагу. Пахло кисло ― загустевшая слюна. ― Ох, как ж с тобой непросто, ну. Компенсируй это попкой, лады? Я даже буду с тобой ласковым-ласковым. Возьмёшь и скажешь ― ещё, Ро-ро-роб. ― Щёку он обкусывал ― будто пробовал слезинки-пот-слюну по крупице, мазал своей ― кончиком языка, как валиком, сжимайся не сжимайся ― а чуял напряжение чужих мышц в ответ, ещё разок и убью. ― Ох, как же ты пахнешь. Казалось, от Билла несёт, как после бейсбольной тренировки. Сейчас бы в ручонки биту ― кааак треснуть прямо по Греевой крупной голове ― расколоть, как перезрелый гранат. Решил обнюхать его всего ― щекотно тянул воздух у подмышек-лопаток-рёбер, кончик носа чертил, как по карте, разметки. Билл вился вился вился ― пробовал, казалось ― так хорошо старался, а получил в ответ смешок. ― Щекотно? Тогда смейся. Хватит хныкать, Билли. Меня это заводит, а не расстраивает. Лучше перестать ― не нарываться, а Билл всхлипывал, как обиженный в детсаду мальчуган, мама он мне сделал бо-бо. Бо-бо впереди ― Билл чуял это обещание от давящего уже на икры члена ― Грей опустился, зашарив руками по заду ― мял-месил, будто отщипнуть кусок хотел, как от мягкого теста. Сойдёт ― можно готовить дальше. Шорты с него просто стащили ― ляжки корябнули боковые швы или чужие стриженые ногти. До трусов пока не дошло ― Билл выдохнул было, а большие ладони зарылись под ― от ляжек к ягодицам, тёрли-распирали-сдавливали, будто проверяли на свежесть хлеб. Грей его до последней крошки сожрёт. ― Не н-на… Пжалу… ― Надо-надо. Ты сам виноват, мой птенчик. Зачем порхать в доме чужого дяди, а? Порхал ― потому что позвали, как тут откажешь, билл не груби не возражай не отказывай не не не не надо ― Биллу хотелось крикнуть, а хватило на сипение горлом и попытки стиснуть зад, будто сигал от одной базы к другой под свист на трибунах. Греевы ладони хватанули пах целиком ― крупные пальцы проехались по поту в складках кожи, пробормотал сзади что-то про волоски ― или про их отсутствие. Билл не вслушивался ― дышал ртом, будто коснувшись мыском последней базы. Так же бы добежать ― запереться в родном доме. ― Уверен, ты даже член при дрочке не умеешь держать, да? Я научу, ― пообещал Грей. Такие уроки Билл бы с радостью прогулял. Не сбежишь, как от препода-тирана, ― он обхватил пальцами Биллов член, стащив верхнюю кожицу, как кожуру, помял-щипнул следом у яиц, онемевшее тело не покалывало ― зудело, будто по мокрой коже гулял речной ветерок. ― Ох, с тобой надо так аккуратно, кутёнок. Посмотри, какой он маленький. Билл толкнулся коленками ― царапнул о мешковину, зато выполз из чужих рук. Ненадолго ― за мокрые ляжки скребанули грудью о вонючий матрас обратно ― там, где перед носом влажнело пятно из слюны-соплей-слёз. ― Сука ты тупая, с тобой по-хорошему ж хотят. Чтоб ты даже кайфанул. Грей из тех, кого лучше не провоцировать, ― трусы не стащил, а разодрал на тряпьё, дышал тяжелее хватит хныкать притирался руками вплотную меня это заводит а не расстраивает вдавливал отпечатки своих пальцев ― как же унизительно будет их сличать, если выживет. Не только их ― слюну и прикус следом. Внизу стало сыро и тепло ― Грей присосался ртом к дырке так, что звонко хлюпнула слюна, да разве ж так можно, грязно грязно грязно не держи он Билла за бёдра повырывался бы ― таращась в подмигивающую алым камеру. Плохой актёр, Грею не понравится. Не провоцировать, помнил, ― отвести глаза в сторонку. Язык у него давящий ― как ни пробуй сомкнуться, скользко змеился внутрь ― будто ощупывал, слюнявя незнакомые Биллу места. Рот прихлёбывал с промежности, пальцы наминали синяки ― поверх тазовых косточек. Где он тебя трогал? Здесь-там-тут ― весь низ клеймил, присваивал себе ― тело больше не Биллово. ― П-прстнь… ― Ну какой ты капризный, кутёнок. Уже зазвездился? Голос у него влажноватый ― от сгустившейся слюны, та же остывала на промежности-дырке-ягодицах, та же кипятилась в горячем нутре. Грей добавил тягучим плевком ― оказывается, чтоб Билл вскрикнул ― пальцы у него твёрдые, как дубины, один большой, другой ― чавкали попеременно в сыром нутре под тяжёлое лошадиное хха-хха-хха ртом позади ― от курения, как у отца. Царапнул то ли ноготь, то ли заусенец ― у Билла таких не счесть, говорят, от это твоя вина. Мама на его похоронах скажет ― Билл был слишком доверчивым. Мама после его похорон будет рычать ― не говори так он ушёл. Большие пальцы развели отверстие до зияния ― нутро охладил плюхнувшийся комок слюны. Грей, видно, примерялся, как мальчишка. ― Красота, ну. А упирался как, не хотел. Бойкая ты сука. ― Он глухо замычал, разведя ягодицы ― так, что защипала мокрая кожа, хапнул воздух ртом припал к дырке встык склеился лакал пот-слюну ― разворачивал больное отверстие пальцами, как разделял надвое персик. Бурчал, что тоже ― сладкий. Вместо вскрика вырвался хрип, дыхание пахло чем-то кисловатым ― сдержанная рвота или осевшая под языком слюна. Билл пополз ― как подбитый на дороге зверёк, умереть бы где-то в прохладе. Он цеплялся не за жизнь ― за мешковину матраса, онемевшие пальцы сковырнули дырки, как Греевы ― нетронутое отверстие, копошились внутри него, будто искал неисправности в механизме. Билл уже чувствовал ― ремонту не подлежит. ― Решил абстрагироваться? Не слишком реально для тебя, Билли? ― Липковатая от слюны рука утёрла Биллово лицо ― горстью, будто помогал умыться, на деле же растёр по колющей коже сопли да слёзы. ― Нытик хренов. Все вы, блядь… сопляки. Билл тупо таращился в объектив ― может, редрумы вовсе не байки, может, кто-то смотрит стрим, может, придёт кто на помощь. ― Не смотри в камеру, блядь. ― Грей больновато встряхнул за плечо ― чуть не вывернул. ― Или скажи, как хочешь, чтоб тебя порвали. ― П-псти… ― Скажи, Билли. Скажи в камеру: по-рви ме-ня. ― Хчу-п-пить… Зря просил ― горло сдавило от жажды. Нет, показалось, не изнутри ― снаружи грубыми ладонями. Грей, будто живодёр, душил зверёныша, сильнее-туже-слабее ― подыши разок, мол, всё равно это ненадолго. Глоток-выдох-глоток ― писк в ушах такой, что голова пухла, как от дурного сна, хрип-плевок ― глухое скажи билли скажи это ска ― Први-мня… Вдооох ― глубокий, как только Грей отпустил. Его рукам надо сжимать хоть что-то ― не нежные, рабочие, грубые ― с кусачими пальцами. Какое-то вязкое дерьмо он впрыснул прямо внутрь ― приговаривал ещё, чтоб потерпел. Не только сейчас ― когда визгнула ширинка, когда развернул удобнее шатающиеся бёдра, когда выровнял, когда потёрся гладким елдаком, когда ожгло, стоило макнуть в нутро головку, ― Билл засипел-забился, как пойманный в мальчишечьи руки мотылёк ― запросто оторвут ему крылышки, отсюда больше не вылетит. ― Не пускаешь, да? Оно и лучше. Сломаю тебя, ох. Такая херовина легко застрянет внутри, числа в Билловой голове путались от единицы до восьмёрки ― минус звёздочка в личном деле. ― Да я чувствую, как ты тянешься, ― чмокнул его за ухом Грей. ― Прощупать хочешь? ― Бо-о… ― Ну прости-прости. Меньше не выросло. ― Б-бльно! ― Терпи, кутёнок. Терпеть сил уже не было ― слепил алый глазок камеры, онемевшее тело пошатывалось на сцарапанных коленках ― разъезжались, как на льду. Грей их собирал ― переставлял заботливо, как копытца. Что-то хлюпало ― вязкая хрень, обволокшая кишку и распёрший её член, или кровь ― куда там разбирать, когда так пекло и саднило нутро. Мама скажет ― от Билла одни проблемы. Прости ― подвёл. Билл хрипел-всхлипывал ― когда-нибудь всё это закончится, он перестанет, вынет-оттолкнёт ― закопает, может быть, прямо в этом подвале, насытившись. Грей ещё голодный ― трахал так, будто жажда его мучила хлеще, чем Билла. Дырка онемела ― принимала его послушно до жмущихся к промежности тяжёлыми бочонками яиц, он втискивался вплотную ― так, что зудела натёртая кожа. Зудело и пересохшее горло, и живот ― проезжался по матрасу, в который впитывалось влажное тепло ― то ли пот, то ли моча из подёргивающегося члена, разобрал по острому запаху ― как в мальчишеских толчках. ― Так хорошо, что ли, кутёнок? ― усмехнулся Грей. Вроде прислонился к покрасневшей шее, вроде руками ещё держал за бёдра ― нет нет нет одной помял-посдавливал вялый Биллов член ― привычка сцеживать-стряхивать до последней капли. ― Мы никому об этом не скажем, Билли. Билл слушал, как он пыхтел-сипел-дышал ― загнанно-горячо, гадал ― когда же закончится, жмурился ― от растущего давления внутри. Проезжался Грей по нему со вкусом ― от основания до набрякшей головки. Для Джорджи всё закончилось куда быстрее ― лучше бы и Билла сбила машина. Косточки тоже хрустели ― в Греевых ручищах, мазавших по липкому телу пот-влагу-запахи, что-то щекотало промежность ― кровь из разбитого отверстия? ― К-крвь… ― Смазка, глупыш. Ты такой… мокрый внутри. Билл слышал ― чавкало, как в слякоть под резиновыми сапогами. Сдавило грудь ― когда Грей на него навалился плотнее, шепча сбитые ласковости в самое ухо, называл кутёнком глупышом девочкой толкался сильнее ― влага спасала от ссадин, но болело незнакомо. Должен ли Билл вообще это знать? Грей замычал и вдруг остановился ― Билл прислушивался к пульсации, будто через нутро провели ток. Короткое замыкание, он какой-то сломанный. Дырка его будто отпускать не хотела ― сроднилась, чмокнув напоследок, когда член вывалился из Билла тяжёлым шматом кап кап кап следом защекотало затёкшие потные бёдра. ― Ох, ты немного надорвался, Билли. Перестарался, пока меня жмакал, ― зацокал языком Грей. Исследовал, будто врач, ― любовался собственными уликами, грубо сдвигая края дырки. Билл слышал по телику ― помолился, чтоб эту гниду однажды припёрли покрепче. Бог не простит Билла за Джорджи. Мама вот не простила. ― Лежи, ― сказал Грей. Билл, обмякнув, слышал ― он звенел ремнём, чуял ― запах мужского пота и собственной мочи. ― Можешь попозировать. А видел только мигающий красным индикатор камеры ― перед тем как веки отяжелели. Может быть, во сне Джорджи возьмёт его за руку.
