Здесь куют металл

      Виталий методично обкусывает и так короткие ногти, то и дело бросая взгляды на лежащий рядом телефон. Пальцы уже болят и местами начинают кровить, но Дуб не бросает вредное занятие, выплескивая на многострадальные, покрытые порезами от струн руки всё скопившееся напряжение. О том, что потом всё опухнет, а может даже загноится, как бывало много раз, он не думает. Как тогда играть через боль - тоже. Есть вещи куда серьезнее этого. Собравшиеся на репу ребята даже не думают останавливать разошедшегося в мазохизме басиста, понимая, что тихая пытка ожиданием куда лучше, чем могущий подняться в студии крик с матом напополам. Даже любящий отпустить едкие шуточки насчет чужих вредных привычек Прист молчит и упорно смотрит в экран планшета. Браться за оборудование никто и не собирается. Мишка косит в чужой экран, боясь вытащить свой - любой изданный звук может вызвать лавину. Где-то за барабанами должен быть Удалов, но его не видно и не слышно совсем. В басс-бочку залез, что ли.       Начальство опаздывает. Обычно Холста слышно скорее, чем видно. Не потому что он шумный, нет. Это прерогатива Миши и Серого, которые обычно появляются в одно время и громко болтают по пути в репитиционную. Иногда - Дуба, если в коридоре опять накидано, и басовое чудовище складывает из мата витьеватые конструкции, обещая поменять местами раскидавшему голову с задницей, раз уж все равно не мозгами думает. Раньше он так орал, когда запинался сам. Сейчас же крики пополам с ругательствами следуют при виде любой торчащей херни, об которую зацепится разве что хромой и слепой. Это новое изменение за неделю приучило всех складывать свои и чужие вещи куда угодно, лишь бы не на виду.       Так вот, Холста слышно. Прежде, чем на базе появляется он, появляется рев его бэхи. Кто не знает бэху - бэху знают все. Грозный рокот дорогущей BMW, которую Вова может и хочет себе позволить, заставляет сжиматься все возможные места даже у тех, кто не имеет грешков и не должен навлечь на себя гнев руководятла. А сейчас тишина.       С болтами в спине особо не поразъезжаешь.       - Да где, блять, его носит! - Зреющий все утро вулкан имени Дубинина рванул, подкинув длинногое сухопарое тело того над диваном, чем вызвал синхронное вздрагивание у остальных членов Арии. Попов резко отключил планшет и метким броском метнул в конец дивана под вздох Миши. Житнякову разнос грозил меньше всего - прилежнее человека в этом вертепе раздолбайства и порока, как любило говаривать начальство, было не сыскать. Но бояться за компанию было можно.       Дубинин уже как три дня жил с Владимиром вместе - за неимением у Вовы жены ухаживать за вернувшимся с операции гитаристом было больше некому. Да и не подпустил бы никого, кроме Витальки, Холст к себе. Проклятая гордость, черти бы ее драли. Это было первое, что заметил Дуб в вернувшемся любимом. Вова держался так, словно это не он загинался от боли после концертов на диванчиках чужих гримерок, без сил даже дойти до гостиницы. Словно не ему за долгих шесть часов прошили позвоночник болтами где-то в далеком Израиле и оставили восстанавливаться на долгие месяцы.       Словно ничего и не случилось. Нет, предписания врачей, конечно же, Холст соблюдал. Постольку-поскольку, лишь бы снова не слечь. Но казалось, что Вова забыл о том, что ему положен максимальный покой и отсутствие нагрузки. Наоборот, любые попытки позаботиться о нем Холстинин воспринимал как личное оскорбление, уже успев набычиться за эти дни на Виталю по пустякам. Любое напоминание, что ему стоит поберечь себя, а он, Дуб может и умеет сам сделать необходимые дела, донести сумки, помочь встать, когда от боли заклинивало всё тело, вызывало волну холода и злого шипения.       Впервые с этим Виталий столкнулся, когда встречал Холста с самолета - Владимир с легким возмущением выдернулся из поддерживающих объятий, отшутился, оскалил свои выступающие, как у вылезшего из склепа носферату, клыки... И не дал помочь усадить себя в такси, хотя по мелькнувшей на лице гримасе было видно, что ему больно. И с тех пор все эти три дня наполнились такими ситуациями. Зло выдернул сумку из рук готового понести её Дуба. Прошипел, что он не инвалид, когда Виталий, видя, как он мучается на жестком кресле перед компьютером, предложил принести подушку с кровати. И многое, многое, многое другое. Словно любое напоминание о своей слабости Вова воспринимал гвоздем в крышку гроба.       Нет, Дуб упорно не видел в нем инвалида. Да, нужда в повышенной заботе теперь следовала за дорогим другом неотрывно. Но внутри Холста словно были не просто железные штифты, скрепляющие позвоночник. А цельный металлический стержень, на котором держалось его Я. Окажись Дуб на его месте - не выдержал бы. Вот, многое в жизни он пережил, многое было по барабану. Но перенести долгие месяцы в прикованном к кровати состоянии в чужой стране, не зная, проснешься ли ты после наркоза или нет, сделаешь шаг через боль или останешься паралитиком на всю жизнь... Нет, он бы не вынес. Басовое сердце остановилось бы от горя и ужаса еще до операции. Поэтому Холстининым можно было только гордиться. Что Дуб и делал, упорно натыкаясь на стену из обиды и непонимания.       Вот и сегодня, Володя вместо того, чтобы с комфортом и ветерком прокатиться с Виталием до репбазы, внезапно заявил, что ему срочно нужно самому заехать в аэропорт за сумкой, которую потеряли где-то в Израиле, а теперь отправили обратно. Почему это нужно делать рано утром, по холоду и снегу, трясясь стоя сначала в метро, а потом в автобусе, потому что сидеть в одном положении долго было нельзя - Холст не объяснил. Просто зашипел, кривя свои изрядно потрескавшиеся за эти месяцы губы. И ухромал прочь по свежему снегу, наплевав на растерянного басиста. Не силком же тащить его в машину, не мальчик. Да и тащить нельзя, болты могут повредиться.       - Что за тишина, помер кто? - От Холста пахнуло метелью. В студию он ввалился не разуваясь и не снимая пальто - первым делом надо было скинуть сумку, весящую явно больше разрешенных пяти килограмм. У Приста медленно отвалилась челюсть. Но, глядя на покрасневшее от гнева лицо Дубинина, гитарист справедливо решил держать комментарии при себе.       - Пока нет. - Дуб пересилил себя и кое-как перекривил лицо в улыбке. Больных волновать нельзя, даже, если это ебанутые больные, которым не хватает ремня. Бить, к сожалению, Володю было тоже нельзя. Для спины это все же вредно. Коршуном вцепившись в сумку и почти что выдрав ее из тонких пальцев, Виталий зашипел любимому на ухо: - Еще раз поднимешь что-то тяжелее стратокастера, я тебя, суку такую, наручниками скую.       - Виталь, вот только не начинай. - Ледяные глаза, несущие в себе начинающиеся метели, зло сверкнули в полумраке коридора. Но Холстинин позволил забрать сумку и даже стянуть с себя куртку. Нагнувшемуся было к его ботинкам басисту едва не прилетело сапогом в нос. Конечно же, случайно. - Я взрослый человек, сам справлюсь.       - Сам он, блять, справится. - Глядя на натужно пыхтящего гитариста, что кое-как стянул с себя мокрую обувь и убрал подальше с пути, Дубу захотелось взвыть. Гордый пенек, мать его. Кто из них еще бревно, раз не понимает, что о нем хотят банально позаботиться.       Знал бы он, что это не самое худшее.       - А сейчас на сцене появится лучший друг нашего дорогого Владимира Холстинина - стул! - Мишка смеется так ярко и наивно, что кажется неправильным ругать этого большого ребенка. Он даже не понимает, как ранит случайной шуткой улыбающегося сквозь зубы Холста. Но Виталий видит, видит нервно дергающийся глаз и почти оскаленные от смертельной обиды зубы Вовки. Тот, кажется, готов убивать за любой намек на своё нынешнее состояние.       Перед первым концертом в туре волновались вдвойне. Как волнуются обычно, потому что первое выступление нельзя запороть. Оно ведет за собой все последующие, становясь своеобразной тропой, по которой пройдет весь тур. Привычную беготню и нервные дергания Житнякова, падающие из рук медиаторы и даже гитары - все это уже знали. К предтуровой суете на первых чеках давно притерлись и привыкли, как к невкусной конфете, которую нужно рассосать, чтобы она стала сладкой.       Но сейчас это волнение - ничто. Куда сильнее всех пугает Холст. Холст, который по-хорошему должен смотреть концерт в вип-ложе, на комфортном кресле, желательно с теплым пледом и бутылочкой пива, сейчас строит страшные глаза улыбнувшемуся шутке Попову, обещая устроить разбор полетов обоих после концерта. Да, в руках у него самая легкая гитара - "санкастер"* с теми знаменитыми рунами, за которые не ясно, почему Володю еще не привлекли к ответственности. Или со сцены не видно, что за рисунки на грифе... Оно и к лучшему - Виталя до сих пор не может поддержать этого взгляда. Да, Холстинин почти не двигается по сцене, не совершая ни одного лишнего шага или наклона, скупо цедя движения.       Но эта собака не садится.       Стул стоит буквально у него под носом, никто не запрещает им пользоваться. Более того, фанаты готовы хоть на руках Владимира Петровича держать, если потребуется. Да что фанаты, Дуб сам готов, пусть только пальцем шевельнет. Ногами играть научится ради этого, в четырех струнах много не напутать. Но нет же. Этот... Железный идиот упорно стоит весь концерт, даже не думая облегчить нагрузку на позвоночник. Лишь бы доказать кому-то неизвестному, потому что им ничего доказывать нахер не нужно, что он еще ого-го. А болты в спине так, для красоты.       Виталию хочется материться. На этого идиота, на Мишу за его невольную тупую шутку, на себя самого... Хотя, Житняков тут все же не виноват, наоборот, хотел как лучше. А вышло через жопу, как обычно у них и бывает, и сейчас эту железную крокозябру тронуть страшно. Того гляди развалится.       Вроде бы, все проходит нормально. Виталию очень хочется так думать. В поклонах Вова не участвует, конечно же, и стоит с неестественно ровной спиной, гротескно выделяясь на фоне других участников, что дружно делают поклон и почти приплясывая убегают за сцену. Трудно хотя бы представить, насколько Холст им завидует. А потом случается пиздец. Нет, не на сцене, а за ней, когда Владимир внезапно сползает на стенку, едва его перестает быть видно из зала.       - Володя! Блять, говорил же. - Случайно оказавшийся на пути Миша даже не успевает понять, кто пронесся мимо него, а Дуб уже подлетает к гитаристу, готовый хоть понести его на себе. Но от малейшего прикосновения Холстинин издает замученный рык, превосходящий любые житняковские потуги на сцене. Побелевшее, словно мел, лицо, крупные капли пота, стекающие по вискам, чтобы запутаться в седых волосах - выглядит начальство явно хреново. И без слов понятно, почему. Хочется открутить этому идиоту голову, раз она все равно не несет в себе полезных функций, и Холст её не включает. Но головомойка сейчас явно лишняя - судя по тому, как Владимир вцепляется в подставленное плечо, он сейчас даст дубу далеко не в том значении, в котором можно подумать спьяну.       - Спину... Защемило... В гримерку, быстро. - Командные нотки изрядно подпорчены болью. Не звучит великий и ужасный всея Арии пугающе с дрожащим от боли голосом. Скорее жалко. И это самое хреновое, потому что сейчас Холста заботит даже не спина. А сочувствующие взгляды группы, техников - всех, кто глядит им вслед, пока Дубинин тащит Володю до гримерки. Еще одним новшеством стало то, что в их общей гримерке теперь обязательно наличие раскладного дивана. К концу концерта он уже стоит в разложенном состоянии, дожидаясь своего часа. Хочется, чтобы не дождался, но все как всегда идет по одному месту.       - Ты, блять, чем думаешь, долбодятел ебаный, головой или задницей? - Покрывшись испариной, басист осторожно усадил начальство на диван. Немудрено - весил Холст, сам по себе высокий, с возрастом набравший лишнего, а уж за три месяца постельного режима и откровенно мешающего, совсем не как перышко. Виталий его и в молодости поднять не мог никогда, хотя сам Вова пару раз баловался, нося на руках тогда еще тощего и тонкого, как тростинка, Дубинина. Очень хочется думать, что не это было последней каплей для больной спины, а те злополучные мешки с картошкой, которые они таскали на практике в вузе, как проклятые. Именно после них у тогда молодого парня начало побаливать в пояснице. Знал бы Холст сорок лет назад, что всё так обернется, послал бы куда подальше и этот ненужный институт, и эту картошку, будь она неладна. До сих пор ныло внутри от того, сколько сил и денег было угрохано на операцию - пятьдесят коллекционных гитар ушли с молотка, как и часть оборудования, чтобы оплатить все расходы. И это при том, что Дуб почти впихнул в руки все свои накопления, да и остальной коллектив не поскупился.       - Прекрати... Орать. С-сука. - Последнее предназначалось не суетящемуся басисту, а спине. Вова осторожно откинулся назад, понимая, что лечь без посторонней помощи ему не суждено. Хотелось завыть от стыда и беспомощности. Но вместо этого мужчина продолжил бесполезные попытки перевернуться на живот и лечь - в одиночку это было невозможно, а Дуб боялся даже тронуть без приказа. Чёрт его знает, еще повредит что-то, хоть смотреть на страдания любимого было больно самому. Виталию оставалось лишь нервно дергать руками и покрывать себя, Володю, спину и всю вселенную отборными матюгами.       - Так... - Гитарист прервал этот поток испуганного сознания и проглотил вставшую комом гордость. - Сейчас берешь. Меня берешь, Виталя, заткнись и слушай. Фиксируешь ноги, пока я руками опираюсь. И помогаешь перевернуться на живот. Медленно и аккуратно. Понял?       Светлые глаза уставились на взъерошенного гитариста, словно удав на кролика. От этого спокойного взгляда, когда казалось бы, Холст должен выть от боли, пробирало до мурашек. Виталий кивнул. - Может, того... Жилетку снять с тебя, чтобы не мешала?       Концертная джинсовка с кучей нашивок, призванная защищать спину от сквозняков, в жаркой гримерке и правда мешала. Чуть подумав, Вова медленно кивнул. Лишь бы в процессе еще сильнее не защемить спину. Боль от болтов уже начала становиться привычной, но новой её порции он не вынесет. Дуб осторожно, словно обращаясь с хрустальной статуей, поддел воротник жилетки и стянул ее с одной руки под напряженным взглядом Володи. Кажется, у обоих музыкантов по вискам скатился пот. Больно, но движения терпеть можно - для второй руки пришлось чуть двинуть плечом, вызвав новый спазм, впрочем, не сильнее предыдущих. Под тихое шипение, джинсовка полетела на пол. - Неправильный стриптиз какой-то.       Нервная усмешка скользнула по губам. Дуб осклабил свои конские челюсти на шутку и глухо фыркнул. - Я даже жену в первую брачную ночь так аккуратно не раздевал. - Последовавшее за этим молчание было намекнуло, что шутка туповата, как и сам шутник. Но, когда басист напрягся и собрался было оправдаться и списать всё на нервы, гримерку наполнило тихое звонкое хихиканье.       - Бля, с женитьбой, Виталь. Тебе надо было на руках меня еще донести тогда. - Холст утер слёзы, выступившие не то от смеха, не то от боли. Хотя, смех, говорят, помогает отвлечься. - Ладно, давай займемся телом. Тело надо перевернуть и уложить на диван так, чтобы следующие несколько месяцев оно могло ходить.       - Следующие несколько месяцев тело будет сидеть в гримерке и не рыпаться, пока я подыщу сменного гитариста. - С тихим рыком Виталий помог Холсту осторожно перевернуться и лечь на живот. Судя по дернувшимся губам и странно заблестевшим глазам, Владимиру этот маневр дался нелегко. Всего пару раз в жизни Дубинин видел Вову в слезах, и каждый из этих моментов был для их жизни надломным, решающим. Распады их первых групп, первая ссора Холста с родителями, его уход из дома, смерти близких знакомых и друзей - трудно было представить, что должно произойти, чтобы увидеть слёзы в этих всегда спокойных глазах.       - В гримерке, значит? - Холстинин уткнулся лицом в подушку, чтобы скрыть предательскую влагу. Когда-то давно, в далёкие семнадцать, он считал, что плакать для мужчины стыдно. Спустя десятки лет стало ясно, что это невероятная глупость, и ничего в выражении своих эмоций постыдного нет. Но привычка прятать осколки своих надежд и чаяний от людских глаз осталась. - Что, гитарист сломался, несите нового, да? Я же теперь ни на что не годен, зачем я тебе.       Язвительное "тебе" следовало произнести холодным, насмешливым тоном, но вместо этого голос предательски дал петуха, и фраза вышла на грани с истерикой. Хотелось и впрямь заистерить - безобразно, отчаянно, цепляясь за всё, что сейчас ускользало из рук. Но вместо этого Владимир сжал зубы, заставляя себя прекратить поток слёз. Которые товарищ не видел, но почувствовал. По дернувшимся плечам, плаксивому тону - руки Дуба осторожно легли на затылок и зарылись в поредевшие волосы, принимаясь успокаивающе перебирать седые кудряшки.       - Дурак ты, Вов. Такой умный, философов своих всё читаешь, а иногда такую херню ляпаешь. - Виталий закатал Холсту футболку и опустил руки на плечи, принимаясь невесомыми движениями их разминать. Пока Холст валялся в больнице, он перерыл весь интернет на тему того, как ухаживать за людьми с такими конструкциями в позвоночнике. Многое, конечно, было недостижимо в их условиях, но за эти три месяца Дуб освоил несколько методик, помогающих снимать нагрузку со спины. Массаж оказался среди них первой по важности. Все в группе успели подвергнуться данной экзекуции, и за несколько месяцев даже признали, что Виталий добился определенного мастерства. - Думаешь, я когда-нибудь смотрел на тебя, как на инвалида. Помнишь, как у нас Маня в аварии чуть не сдох? Разве я после хоть один раз относился к нему, как к неполноценному? Он ведь до сих пор ходит через боль.       - Он, в отличие от меня, хотя бы выглядит менее жалко в свои годы. А я... - Володя повернул голову и грустно усмехнулся, давая полюбоваться на прочертившие лицо морщины и дикие синяки под глазами - после операции спал он плохо, то и дело просыпаясь от каждого движения, а тяжелый, долгий наркоз с сильнейшими отходняками словно состарил и так немолодое лицо до ужаса. - Это ты у нас... Дориан Грей. Душу Дьяволу за молодость продал. А я теперь не только выгляжу как глубокий старик, но и функционал у меня тот же.       - Ты нормально выглядишь для своих лет. Некоторые в пятьдесят уже старые клячи, а ты ебанный металлист, Вов. - Дуб прошелся пальцами по позвоночнику, почти чувствуя головки болтов сквозь кожу. Жуткое ощущение, но отбросить его прочь помог тихий стон со стороны "пациента". Виталий тут же убрал руки и испуганного заглянул в глаза гитаристу. - Больно?       - Терпимо. Ты все хорошо делаешь, там так же было. - Это "там" словно вызвало у Холста спазм, и он скривился. На какое-то время в гримерке воцарила тишина, не считая шума за дверью. Где-то там остальные. Ждут. Помня, какой разнос устраивал им Володя еще до операции, если его случайно заставали в скрученном состоянии, никто не решился тревожить ХолстоДубов сейчас. Повисшее молчание колебали разве что скрип старого дивана и еле слышный шорох рук.       Ах, эти руки... Немного шершавые от моря коцок и шрамиков - жесткие струны на басу в молодости оставили немало отметин, состарившихся вместе с Дубининым. В меру сильные - попробуй в туре потаскай больше десятка килограмм с автобуса и обратно почти каждый день. Вова соврал - время оставило свой след в первую очередь на руках Витальки. Холст знал на них каждое пигментное пятно, каждую родинку и выступившую от работы вену. Дуб с годами становился лишь лучше, как хорошее вино. Из прежде суетливых, энергичных движений выделилась какая-то особенная мягкость и размеренность, с которой мужчина проминал напряженный позвоночник. Не сказать, что это избавляло от боли - предстояло смириться с её постоянным наличием в жизни.       Но сам факт заботы врезался в душу, если она вообще есть, в чем они оба сомневались. За всей этой попыткой доказать себе, что он чего-то стоит, Владимир оттолкнул всю заботу, которую обычно получал в маленьких, но необходимых ежедневных дозах. Подать упавший медиатор, поправить выбившиеся из кучерявого хвоста волосы, принести перед туром спизженную у Миши булку, которую он все равно не будет, потому что петь на голодный желудок легче, и кофе - черный без молока, две с половиной ложки сахара, немного соли и корицы.       - Виталь. Я кофе хочу. Сделай, а.- Холст зашевелился, чувствуя, как отошла спина. Напряжение, сковывающее поясницу даже во сне, ослабло, оставляя лишь легкую ноющую боль. С этим уже можно немного жить. Засыпая под наркозом Вова боялся больше всего одного - остаться неходячим на всю жизнь. На этот случай в голове составился целый план - найти подходящую замену среди знакомых и уйти из жизни, чтобы не стать для группы тяжким грузом и печальной историей, разнесенной по всему интернету. Сейчас это казалось величайшей глупостью, которую он бы мог совершить.       - Ща, метнусь. - Виталя поправил Володе футболку с Deep Purple - кто бы сомневался, что это будет что-то другое. Но, подумав, вытащил из своего рюкзака, валяющегося на полу, дорожный плед. Пусть тут жарко, но эта штука лишней не будет - басист бережно закутал больную поясницу и ускользнул в поисках кофемашины. Соль с корицей всегда лежали в сумке Холста - хрен знает, найдешь ли настоящую корицу в каком-нибудь Нижнем Мухосранске.       Стоило двери закрыться, как послышались голоса остальной группы. Дежурили, они там что ли. Владимир осторожно подвинулся к краю дивана и оперся на подлокотник, вернув себя в сидячее положение. Долго сидеть не стоит, а то снова сведет. Но ощущением того, что ты можешь просто взять и подняться из лежачего положения, хотелось наслаждаться. А с кофе это будет еще лучше. Холст бросил взгляд на тоскливо стоящий в углу рыжий санкастер. Синий, с руной на грифе, так и остался где-то в коридоре. Хотелось надеяться, что с ним ничего не случится - кроме этих двух гитар ничего легче четырех килограмм у него с собой не было, а первый синий санкастер вообще был где-то в США у знакомого мастера. Но пока пусть поваляется. Время терпит. И он тоже немного потерпит, перед возвращением на сцену. Лишь бы Виталий быстрее сменного гитариста нашел.       Вова прикрыл глаза. Из коридора донесся запах кофе.