Она

      Порой так страшно понимать, насколько резкими могут быть перемены. Ранее я писала о певчих птицах в саду, про преподавателей и кавалеров, но сейчас мне до безумия сильно хочется писать о ней.       Впервые я увидела её на полях за работой: тонкими, перепачканными землёй руками она возилась с какими-то растениями, лицо и одежда также были испачканы, но я видела только блеск её тёмных глаз, что сияли ярче солнца, которое, кажется, не светило для Салема. Это была темнокожая, измазанная в грязи девушка, но интуитивно я чувствовала, что она одна из самых «чистых» людей в городе.       Был полдень. Я тогда направлялась в имение отца и так уж случилось, что наш путь лежал через занятые рабами земли. Помню, кучер сказал: «Мне жаль, что Вам приходится видеть это, леди Элизабет», — но я же была совсем другого мнения. Вид этой девушки меня заворожил. Я не могла отвести от неё взгляд до тех пор, пока изящная фигура не потерялась в серых красках Салема.       Цель моего пребывания в этом маленьком городе полностью сменила курс. Изначально я направлялась в Салем по просьбе дорогого сердцу отца основательно переехать сюда жить. Ранее я училась в Южной Каролине, но за последние полтора года отец значительно преуспел в карьере судьи, посему смог забрать и преподавателей тоже, или, в крайнем случае, найти новых, из-за чего переезд больше не был настолько проблематичным. Я прибыла в новоанглийский городок, но мысли мои были заняты вовсе не встречей и не уроками. Прохладный ветер приятно обдувал щёки и развеивал выбившиеся из причёски пряди, но меня волновало лишь то, как он целует её кожу и треплет испачканный фартук.       При встрече с отцом меня переполнили радость, восторг, неясная тоска и даже вдохновение. Он угостил меня белым вином и рыбой с выращенными на полях овощами, и во время праздного ужина поведал о своей жизни на новоанглийских землях. Отец много бурчал о законе и церкви, на которую в Салеме невозможно было не опираться, но я совсем ничего не смыслила в политике. Вскоре он завёл разговор о более интересном для меня, — о рабах, которых он когда-то забрал с собой из Южной Каролины. Поведал о пользе их труда для здешних земель и нашего благосостояния, что благодаря урожаю, который они приносили, он смог покрыть значительную часть расходов моего переезда. С неподдельным интересом он слушал и мои рассказы тоже, — особенно внимательным он был к учёбе, — и иногда припоминал свою юность, ссылаясь на прежние нравы и моду.       Мы долго беседовали, уж и не назвать всех тем, но крайний разговор мне запомнился особенно хорошо. Отец спросил, чем бы я хотела заняться в Салеме, на что я ответила желанием получше узнать о его делах, о происходящем на его землях и, самое главное, присмотреть среди его рабов слуг, необходимых мне для пребывания здесь. Отец тогда уточнил, почему же я хочу принять именно одного из рабочих, и я, не придумав ничего лучше, сослалась на экономию средств и некоторый интерес к культуре игбо в целом. Он согласился, не посчитав мои слова враньём, — что уж эти девушки, им бы только платья да французские романы, — но я же чувствовала себя и радостно и дурно. Раньше я бы никогда не посмела не то что соврать, недоговорить, и от этого тревога сжимала моё сердце, но мысли о ней лелеяли меня, и я очень быстро забыла про неприятные чувства.       Полуднем следующего дня, после завтрака и недолгих сборов, мы отправились на плантации. Мне было тягостно осознавать что я обманываю отца, ещё горше было от того, что своим вмешательством я могла помешать его делам, но также в моей душе засела небывалая радость, и она наполняла меня всё больше и больше с каждым оборотом колеса кареты.       Если верить отцу, впервые за долгое время здесь выглянуло солнце и город явно преобразился: лица людей выглядели не столь уныло, одежды и дома потеряли серость, а растения стали настолько яркими, что мне даже вспомнились родные места. Милые виды немного изменили моё изначально негативное представление о Салеме. Вчера он казался мне серым пятном без интересных деталей, что у здешних людей вместо лиц были кляксы чернил, но это было сутки назад, а значит, в прошлом. Я искренне верила, что меня и Салем ждёт яркое будущее, но всё это не касалось только плантаций. Над полями будто бы повисла серая тучка. Лица людей также нагоняли тоску, грязь на одежде навеивала желание убедиться в чистоте своего платья, а от грозных надзорных я сама приходила в ужас и чувствовала какое-то странное угнетение, будто бы они знали о моих настоящих мотивах. Мне хотелось отсюда сбежать. Мне не нравилось смотреть на рабский труд. Все они тёмные, как земля, и землёй их считали.       Я не знала что думать. Коль уж бог окрасил их кожу, значит, он создал этих людей для работы и в этом их судьба, но стоило мне подумать о ней, как сердце разрывалось от обиды. Не заслужила она рабство или же моё влечение? Не мне было даровано решать, какой участью придавить её плечи, но я чувствовала, что искренне хочу забрать её в дом, хотя бы с помощью своих прихотей.       Отец также старался помочь мне с выбором служанки. Он выбирал особенно миловидных девушек, которых, по его мнению, было не стыдно держать в доме, но ни одна из них не вызывала в моей груди столько же ярких эмоций. Вскоре я сама начала выглядывать знакомую фигуру, но слишком уж большим было поле. Иногда я показывала на отдалённо-похожих дам, и надзорный подводил их, грубо сжимая женские руки. Около полусотни девушек я тогда осмотрела, выискивая в их глазах свой же отклик, и наконец, когда отчаяние уже сменило терпение, я увидела её блестящие глаза.       В ту же секунду я приказала отпустить её руку. Она стояла передо мной и смотрела так непонятливо и грустно, что у меня могло бы остановиться сердце, но я же в ответ улыбалась, стараясь поделиться своей радостью с ней. Это был короткий зрительный контакт, но именно тогда я поняла, что не ошиблась.       Отец удивился моему выбору, но противиться не стал. Когда мы сели в карету, у меня появилась возможность получше рассмотреть её: она была высокой и худощавой девушкой с длинными чёрными кудрями, немного не симметричным лицом и усталостью на лице, словно она ожидала худшего от этой поездки. Она не сказала ни слова и не сделала даже лишнего движения, она просто сидела, вжавшись в стенку, — я слышала совсем иное о рабах.       Меня не могла не радовать её покорность. Это значило, что моя прихоть не доставит проблем отцу, которого я сердечно поблагодарила, и, следовательно, что он не пожалеет о своём желании привезти меня в свой новый дом.       Когда мы прибыли в имение, я сразу же отдала прислуге приказ о беспокойстве за неё: вымыть, вычесать, сменить одежду и накормить. Было видно, что их не радовала перспектива возиться с ней, поскольку она стала первой рабыней в доме, но грозный взгляд отца поумерил их нрав.       Вскоре я увидела свою горничную в совершенно другом обличии: благодаря ванне она значительно посвежела, будто бы её усталость можно было сразу смыть горячей водой; ранее растрёпанные волосы были собраны в аккуратный низкий пучок, а на голове, вместо рваного платка, красовался чепец; ей также заменили старую одежду на аккуратное, чуть великоватое ей платье. Пусть она смыла с себя образ рабочей на поле, но то единственное, что отличало её от остальных, никуда не делось. Из-за цвета кожи и незнания языка остальные всё равно смотрели на неё как на грязь, а я же ещё сильнее разглядела её красоту.       Её работа начиналась с малого: принести, унести, подать и в целом не мешать остальной прислуге выполнять свою работу. Она, можно сказать, находилась на обучении, и, казалось бы, не существовало работы проще, но иногда она не могла справиться и с этим, — она не понимала, что от неё требуют. Мне было больно видеть, как на неё повышали голос. Пару раз я даже замечала, как на неё пытались поднять руку, словно она бездомная собака, но одного моего появления и угрозы хватало, чтобы это желание пропадало. То, что подобное могло происходить у меня на глазах, раздражало, а когда в голове вспыхнуло осознание о повторении насилия и крика у меня за спиной, я даже немного испугалась. В итоге я отказалась от помощи другой прислуги и решила, что займусь её обучением сама, пусть так и не было положено.       Изначально было катастрофически тяжело. Мне приходилось самой объяснять, что от неё требовалось, но в ответ я получала лишь непонимающий взгляд. Постепенно я начала отдавать все приказы остальной прислуге, а её попросту оставила при себе, будто бы она меня сопровождала неизвестно куда и откуда. Мне, честно говоря, нравился подобный расклад. Моей целью была её верность не как слуги, а как человека, и этому её также приходилось обучать. Не варварским методом: «ты моя и ничья больше», а искренней заботой, которую я могла ей дарить лишь редкими вечерами, когда приёмы и учёба заканчивались. Сначала она относилась ко мне как к врагу, и это было понятно. Я видела в её взгляде отторжение и неприязнь, но я искренне старалась развеять этот неправдоподобный образ с помощью защиты и редких проблесков нежности. Начала я с редкого поглаживания её рук. На первый взгляд они казались ещё более тонкими чем у меня, но когда мои касания стали чувственнее, я почувствовала крепкие мышцы. Постепенно она начала расслабляться в моей компании и больше не дёргалась, как собака от шума, когда я трогала её тело. Иной раз, когда я подхватывая её костлявые ладони с грубой кожей, я припадала к ним щекой и с трепетом смотрела в её блестящие глаза, которые горели, кажется, от удивления. Мне безумно нравились её очи. Настолько, что я могла беспрерывно долго смотреть в них до тех пор, пока она сама не отвернётся. Я любила заплетать и расчёсывать её волосы, пусть даже это и было невероятно тяжело. Вскоре растрёпанный пучок стал пышной косой, а на её лице начала сиять лёгкая улыбка. Со мной она постепенно расцветала.       Она также чему-то научилась, пока наблюдала за работой прислуги. Совсем скоро она начала приносить мне завтрак, помогала одеваться и распыляла духи. Пусть это и было самым малым из всего послужного списка, но меня безумно радовало то, что это делала именно она. Я думала, что это было желанием отблагодарить меня за доброту, и это казалось мне настолько милым, что один раз я не смогла сдержать себя в руках и крепко обняла её. Тогда я тоже почувствовала на своей спине её ладони.       Мы обе с нетерпением ждали вечеров. Она быстро запомнила расположение комнат в доме, а потому пробиралась ко мне без помощи, тайком, при этом всегда с какой-то безделушкой в руках, — это помогало сохранить тайну. На ночь я читала ей книжки, заплетала волосы и иногда просто любовалась ей, как куклой. Она также набиралась смелости: гладила мои руки, трогала волосы и с особым вниманием рассматривала одежду, которую сама же шнуровала. В своей груди я чувствовала к ней диковинное влечение, которое было одновременно и тревожным, и милым, и как в первый раз, всё самое тяжёлое тонуло в блеске её глаз.       Пусть трепет чувств заполнял мою грудь, но желание обмолвиться с ней хотя бы парой слов было невероятно сильным. Изначально я пыталась обучить её азам английской речи, но она с прежним непониманием смотрела на меня, прямо как домашняя кошка смотрит на мышь. Ещё более тяжело было понять, что порой говорила она сама, ведь никакого обозначения своим словам она попросту не могла дать. Тогда же я, немного поразмыслив, решила попробовать общаться с ней жестами, и это в значительной степени принесло плоды. За неделю мы установили всего-лишь несколько выражений и слов, но игра явно стоила свеч. Вскоре мы начали хотя бы немного понимать друг друга, пусть это и было немного странно и абсурдно, но зато теперь я точно знала, что ей было столь же тепло от общения со мной, а большее меня и не волновало.       С каждым днём волнение в моей груди росло. Ощущения были настолько сильными, что иной раз я совсем не понимала куда их выплеснуть, чтобы стало хоть чуточку легче. От этого немного страдала и она. Порой я обнимала и трогала её слишком сильно, до болезненного писка. После подобных инцидентов я долго вымаливала у неё прощение с помощью вкусных угощений и мелких украшений на подобии шпилек, хотя понимала, что она по-прежнему считала грубость нормой. Скорее, я выпрашивала извинения у самой себя за неприятные случайности, поскольку в такие моменты я ощущала себя так, словно я не лучше всех тех людей, которые приравнивали её к грязи.       Мне хотелось всё чаще и чаще обнимать её, и на приёмах это желание было особенно сильным. Я яростно жаждала доказать, что она заслуживала намного больше любви чем все те, кто получал её с рождения, но это было немыслимым.       В моих покоях мы стали более раскрепощёнными. Я переодевала её в свои платья и с рук кормила фруктами, сок которых поблёскивал на её губах в тусклом свете свечей. Раньше меня невероятно притягивали её тёмные глаза, но теперь же я не могла отвести взгляд от её пухлых губ. Когда я кормила её фруктами, старалась якобы случайно коснуться их, чтобы узнать, насколько же они мягкие. Постепенно это желание также становилось всё более и более сильным. Я уже полностью переставала контролировать себя: позволяла себе оглаживать её губы кончиками больших пальцев, пока остальной ладонью прижимала её щёку, стирала с них сок и капли воды, а также промакивала салфетками. Но я хотела хотя бы раз коснуться их не только руками.       В моей груди боролись противоречивые чувства, как и перед каждым новым шагом навстречу ей. Было одновременно и трудно, и легко: каждый мой риск заканчивался невообразимым счастьем, но я понимала, что мелкой поступью иду на добровольное преступление против Бога. Я несколько дней старательно глушила это желание, но оно лишь укоренялось и порождало бабочек в желудке. Я не могла это терпеть.       Ночью, когда она снова пробралась в мои покои, точно мышка, я встретила её крепкими объятиями. Она сама будто бы хотела вжаться в меня, посему столь же сильно стискивала руками мои плечи. Если бы не одежды, наверняка бы мы прилипли друг к другу, но даже так я смогла почувствовать её фигуру. Вскоре она отстранилась, и телесная близость сменилась духовной. Теперь уже она с теплом и нежностью смотрела в мои глаза, при этом поглаживая щёки. Я чувствовала, как счастье ветвилось у меня в груди и расползалось по всему телу, — никогда не испытывала такого раньше. Я особенно хорошо помню этот момент: эмоции зашкаливали, и тогда казалось, что для нашей любви не существовало преград. Я с улыбкой смотрела в её полные заботой глаза. Я ласково гладила её ладонь, переплетая пальцы. Я, наконец набравшись смелости, поцеловала её, и сию же секунду раскраснелась от стыда и счастья. Губы были тёплыми, немного влажными и невероятно мягкими, но самым главным было то, что это были именно её губы.       С того дня между нами витала особенная нежность. Больше не нужны были жесты для выражения чувств и желаний, ведь мы будто бы понимали друг друга с помощью взгляда и касаний, от которых по моей коже бежали мурашки. Больше мы не мучались с застенчивостью, ведь мы обе хотели поцелуев, мы хотели чаще и крепче сжимать друг друга в тисках. Именно тогда я чувствовала себя невероятно счастливой. Но все изменила моя оплошность.       Это было особенно жарким летним утром: палящее солнце согревало постель, за окном щебетали птицы, а рядом со мной сидела она и гладила меня по голове, нашёптывая что-то на родном языке. Мне хотелось растянуть этот момент, посему я жмурила глаза, ворчала и зарывалась лицом в подушку, которую придвинула к её бёдрам. Помню, она тогда тихо рассмеялась и приобняла меня за плечи, а после коснулась губами щеки. Так бы мы и продолжали этот ласковый сеанс, но постукивание чужих каблуков вернуло нас в менее красочную реальность. Я вмиг села на кровать, а она же присела на корточки, делая вид, будто бы растирает мои ноги виноградной водой.       В комнату вошла горничная, которая каждое утро прибиралась после моего пробуждения. Женщина, даже не обратив на неё внимания, пожелала мне доброго утра и начала вести со мной непринуждённую беседу о грядущих делах моей семьи. От неё я узнала, что отец покинул имение ещё ранним утром и приезжать обратно до двух часов дня не собирался, а связано это было с важным для его карьеры визитом. Мне было не особенно важно, почему именно он отсутствовал. Я радовалась возможности провести с ней время за стенами своей комнаты. Подобное случалось невероятно редко, ведь чаще всего отец брал меня с собой, дабы представить нынешнему свету, но разве значило ли что-то высшее общество, когда в доме без меня тосковала она?       Перед тем как горничная покинула мои покои, я настоятельно попросила её привезти завтрак в комнату, поскольку трапезничать одной за большим столом нисколько не хотелось. Вскоре моё пожелание было исполнено. Вкусный завтрак мы разделили на двоих, а также вместе выпили чай, травинки которого иногда проскальзывали в чашку. Позже она затянула корсет моего платья, освежила мой аромат духами, помогла надеть украшения. Мне особенно нравились эти ритуалы. В них таился интим, возможный только между нами двумя, и от этого становилось невероятно тепло в груди и в желудке. Жаль, что я не могла зашнуровать на ней корсет, подобрать духи и украшения. Свет всегда видел нашу привычную для него наружность, но глубоко внутри мы грезили об ином.       Мы вышли на прогулку в сад, который располагался сзади дома. Даже несмотря на тёплый воздух, тут благоухало цветами, а на их лепестках покачивались бабочки. Я, убедившись, что никого рядом нет, взяла её под руку и шустро направилась в скрытую от чужих глаз беседку, про которую мне рассказал отец перед занятием сольфеджио. Там было спокойно: шум листвы убаюкивал, ветер, как в первый день, ласково целовал кожу, и, главное, там не было людей. Наконец мы смогли насладиться друг другом в совсем иной, непривычной обстановке. Мы с трепетом целовали друг друга в губы, руки, я даже узнала какая на вкус её тонкая кожа на шее. Это был волшебный момент. Тогда все казалось невероятно солнечным, будто бы этот мир существовал только для нас двоих и он принимал нашу любовь, но он был настолько хрупким, что треснул от громкого голоса отца.       Я услышала его издалека, и, главное, практически успела отстраниться от неё, но она, явно не понимая ситуации, крепче обнимала меня и более страстно целовала. Я не успела что-либо предпринять, прежде чем он и его коллега рассекретили наше тайное укрытие, в котором, как оказалось позже, отец принимал гостей на чаепития.       Я отчётливо помню тот ужас: отец звучно огрел меня по щеке, а её принялся бить, при том крича о грехе. Я никогда не видела папу настолько гневным, особенно на меня. Вскоре он чуть успокоился, и, взглянув на близь стоящего мужчину в чёрной рясе и с крестом на шее, начал извиняться за этот проступок. Я также хотела вклиниться в разговор, но испугалась, и, сжавшись, заплакала, в то время как она разозлилась пуще прежнего, — она напоминала пантеру, которая выцеливала свою добычу.       Дальше все было как в тумане. Я даже не могла предположить, что делать, поскольку знала о жестоких традициях Салема. Нетрадиционная связь считалась грехом, а значит нас, как виновниц, без суда и следствия должны были предать священному огню ради очищения. Во благо ли? Не знаю, но мне было настолько дурно, что тошнило. Я не чувствовала раскаяния за содеянное, но при этом ругала себя вместе с отцом.       Раскаяния не помогли. Нас разлучили: её сразу же отправили в темницы церкви, в которой должен был пройти суд, а мне, благодаря влиянию отца, позволили провести последний день дома.        Это был тяжёлый вечер. Он ругал меня, иногда крепко бил по щекам и спине, даже не позволив вставить слова, а я же все это время плакала, растирая ладонями больные места. Отец долго кричал, но постепенно начал успокаиваться и его гневные речи становились все более и более мягкими, рассудительными и даже немного жалостливыми ко мне. Папа потребовал рассказать о случившемся подробнее, чтобы он сумел выудить из ситуации хотя бы маленькую зацепку, что могла сыграть на руку без сильного риска для его карьеры. И он нашёл её.       Я была в смятении. Когда я услышала про эту затею, моё сердце начало биться сильнее и чаще, к горлу подступила тошнота, а в голове возникла её улыбка, которая превращалась в злобный оскал. Мне было больно понимать, что я сама иду на это преступление ради карьеры отца, но это также помогло бы и мне. Таять вместе, словно элегантные свечи в горячей любви, или в последний раз наблюдать за её сильнейшей вспышкой?       В день суда я была сама не своя. Пусть на мне и были лучшее платье и украшения, но чувствовала я себя так, словно только-только вылезла из лужи грязи. Мне было горько от своего выбора, и эта горечь становилась все более и более ощутимой на кончике языка, стоило только преодолеть ещё один километр.       Мы прибыли в церковь чуть раньше. Отец ушёл беседовать с судьёй, а меня передал страже, что сковала мои руки и буквально кинула томиться в темницу для заключённых, — туда, где также ожидала суда она. Я не видела света от её кожи, но зато чувствовала сердцем, что женская фигура, сидящая на полу, принадлежала ей. Я села с ней рядом даже несмотря на вероятность испачкать платье. Она ласково приластилась к моему плечу, а я целовала её в макушку, вдыхая запах жёстких волос. Тогда я думала, что если бы могла изменить ситуацию и не распространять нашу любовь за приделы комнаты, то обязательно сделала бы это. Теперь у нас остались последние минуты ласки перед неминуемым, и они были самыми откровенными за все время, проведённое с ней один на один.       Вскоре лучик света вновь проник в это тёмное царство тревоги. Было слышно громкое постукивание каблуков стражи, и на сей раз она сама отстранилась от меня, — вероятно, прошлая ситуация в значительной степени повлияла на её внимательность, да только жаль, что это было уже совсем не важно. Прежде чем нас вывели на всеобщее обозрение, я напоследок крепко чмокнула её в щеку, и от осознания, что я коснулась её в последний раз, сжималось сердце.       В церкви собралось много людей, — я не удивилась, ведь суд и казнь были единственными развлечениями в Салеме, — и все они со страхом смотрели на нас, словно мы какие-то дикие звери, которых приволокли из далёкой глуши, но на самом же деле мы были даже более добрыми и любящими, чем они. Мне было искренне жаль, что я не могла ей объяснить происходящее, взять за руку и крепко прижать к груди, пока судья выносит непонятный для неё приговор. Вместо этого мы просто стояли рядом и терпели осуждающие взгляды в ожидании судьбоносного вердикта.       Когда судья начал говорить, мне стало до безумия обидно за то, что любовь считалась тяжелейшим преступлением. Если бы я могла защитить нас, то обязательно бы пошла на это, но выбор уже был сделан, и, к сожалению, не мной.       Я очень хорошо помню тот момент, когда мне наконец-то дали слово: я, переступая через горькие слезы и её полный любви взгляд, обвинила её в использовании магии очарования, назвав ведьмой. Вслед вмешался отец на основании свидетеля и подтвердил сказанное мной. Суд вынес вердикт.       Салем готовился к очередному торжеству, но у меня поджимало время, — нужно было собирать вещи и отправляться в путь. Карета уже была готова к длительной поездке, а мне же осталось только попросить горничную потуже затянуть корсет, освежить мой запах духами и подобрать украшения.       Отец проводил меня до двери кареты, а прислуга помогла дотащить чемоданы. Внутри кабины меня уже ожидали учителя. На прощание чмокнув отца в щеку, я села на мягкую обивку и мы отправились обратно в Южную Каролину. В окне я разглядывала пейзажи серогоСалема, и особенно сильно засматривалась на нынешнее занятие людей. Толпа сельчан собирала хворост и тащила старые ветки из леса, после сбрасывая их в огромную кучу где-то на прогорелом поле в пригороде. Я также увидела и те поля, на которых я впервые заметила её свет, но больше моё сердце так сильно не ёкало при взгляде на рабов и на их перепачканные землёй руки.       Чем ближе мы оказывались к выезду из новоанглийского городка, тем шумнее было за стенками кареты. Больше мелких веток ломалось под колёсами, и от того мы неприятно тряслись, изредка соприкасаясь друг с другом. Постепенно становилось все более и более жарко.       От города противно веяло общим зловонием, и от того становилось дурно. Мне хотелось как можно скорее покинуть Салем, хотелось отправить в ад каждого, кто тащил к высокому столбу ветки. Вскоре в окно кареты проник слишком яркий оранжевый свет. Я отвернулась и прикрыла глаза, не желая знать о происходящем. Через несколько минут послышался истошный женский крик, который был мне знаком до боли в груди, а я же навсегда покинула Салем, стирая из памяти прошедший месяц.