Держи глаза открытыми

10.10.21 – Вы понимаете, что им было от вас нужно? – Теперь да. – Расскажите. – Мы им задолжали. Много. За последний месяц, если не больше. – Точно. Сколько их было? – Шестеро. Возраст не назову. – И не нужно. Кто такой До Кенсу? – До Кенсу? Я должен знать это имя? Это кто-то знаменитый? – Неважно, забудем. – Мне что-нибудь грозит? – Теперь нет. Вы прошли долгий путь. Желаю вам всего доброго и до встречи. – Не поймите меня неправильно, но я надеюсь, что мы с вами больше никогда не увидимся. 18.09.19 Когда Чондэ просыпается, в комнате совсем темно. Поздний вечер или уже ночь, дверь в коридор подтекает сквозняком, где-то далеко шумит дождь. Ливень. Такой густой и тяжелый, что на крыши словно рис сыплется. Грохот надвигается со стороны Каннама, сползает с Самсунг Тауэра на крыши ближайших многоэтажек. Месяц аренды в них стоит как годовая зарплата Чондэ с самим Чондэ в придачу. Сосредоточиться ни на чем не получается.Чондэ прячет глаза в сгибе локтя и вздыхает. Мозг успел отдохнуть, но во всем теле звенит дребезжащая усталость. Это раздражает. – Вставай, закроешь за мной дверь, – дверь в ванную открывается, и Мина застывает в проеме – черный контур в банке рыжей краски. Шелковая сорочка сползает с одного плеча, открывая взгляду серые ленты бинтов. – Ты уходишь? – Чондэ приподнимается на локтях. Мина такая худая, что если смотреть на нее сквозь ресницы, она почти растворяется среди вертикальных полос. – Нам нужны продукты, – она быстро бросает попытки собрать пучок из белесых, косо остриженных по лопатки волос; сустав ее плеча двигается не по-человечески рваными приступами. – Ужин. – Ты так пойдешь? – Нет, конечно. Ты не видел мое пальто? И кеды. Приходится вставать. Где-то между ленивым сексом на кухонном столе и попыткой не закоченеть в душе под ледяной водой обнаруживаются кеды Мины. На правом не хватает шнурков, задник левого кто-то жевал. Мина безразлично пожимает своими разными плечами и надевает кроссовки Чондэ. Тот в ответ мажет сухими губами по ее остро счерченной голодом скуле. – Будь осторожнее. – Всегда. На ней пальто на три размера больше: покупали на вырост, а она так и не выросла. Самыми холодными ночами они кутаются в него вдвоем, переплетая ноги под тонким покрывалом, которое совсем не греет. В наружных карманах легко можно спрятать две пары рук, соляную грелку и армию какого-нибудь небольшого корейского округа. Девяносто вторая беретта скрывается в нем без труда – не угадываются даже контуры. – Закройся, – глухо говорит Мина. Ее ладонь движется в кармане, щелкает туда-сюда предохранитель. – И приберись на кухне к моему приходу. Хлопает дверь, гремят под металлическими набойками бетонные ступени, пищит домофон. Мина выходит во двор, и ливень, подкравшийся к самому подъезду, проглатывает ее без остатка. 02.10.21 – И все-таки, почему именно центр? Только не начинайте опять про электрический забор и мины. – Не буду. Это была наша мечта. Перебраться туда, жить нормальной жизнью. Мечта, которая превратилась в навязчивую идею. Наверное, мне было так проще все себе объяснить. – Такое иногда случается. Рад, что вы теперь умеете отделять реальные мысли от вымышленных. – Конечно вы рады, это же ваша работа – сделать так, чтобы я сумел. 19.09.19 У Мины белые волосы и еще более белые спекшиеся губы. Загнанно дергаются крылья носа. Зрачки черные и растекшиеся, из-за них глаза кажутся дырами, глубокими настолько, что через них видно не то что душу – лапшу, которая вчера была на завтрак. – Тебе что-нибудь еще нужно? – спрашивает Чондэ, накрывая ломаную линию ее тела пледом. Мина мотает головой, подставляет губы под поцелуй и, получив порцию растворенных в слюне бактерий, устало откидывается на подушку. Ее колотит мелким нездоровым ознобом. На сгибе локтя расплывается фиолетовый синяк, украшенный двумя багровыми пробоинами. – Я заварю чай, – говорит Чондэ и уходит на кухню, не слушая слабые протесты, доносящиеся из-под покрывала. – Ей недолго осталось, – говорит Кенсу и прихлебывает из своей кружки. Судя по цвету, он пьет пустой кипяток то ли с известью, то ли с чайной содой – один черт что-то нездоровое. – Замолчи, пожалуйста, – советует Чондэ и лезет в верхние ящики, где у них хранятся остатки съестного. Мина вернулась с улицы с прозрачным кульком продуктов, мокрыми насквозь ногами и вот этим. Вот это звалось До Кенсу и было удивительно не заинтересовано в происходящем. Последние два часа оно сидело на кухонной столешнице рядом с раковиной, не отрываясь таращилось на Чондэ и жаловалось на то, что ему скучно. На улицу, правда, выходить отказывалось. Чондэ так и не спросил Мину, где она этого Кенсу взяла. Как не спрашивал, где и как она добывает продукты. Не до этого как-то было. – Ты знаешь, что я прав, – говорит Кенсу и запястьем поправляет сползшие на кончик носа очки. Пар, поднимающийся от кружки, застилает стекла белой пеленой, и от этого кажется, что у его глаз нет зрачков, только бессмысленная белизна склер. Инстинкты орут хватать беретту и стрелять, пока мозги не вытекут из черепа – чтобы наверняка. Но Чондэ умный, Чондэ взрослый, Чондэ понимает, что нельзя так разбрасываться людьми в городе, в котором людей почти не осталось. – Ты не мог бы помочь? – спрашивает Чондэ миролюбиво. Кенсу вопросительно приподнимает бровь. – Мине нужна помощь. – Ей поможет только девятый калибр в висок. – Она принесла новые шприцы. Ты умеешь колоть в вену? – Умею, но это бессмысленно. Зря только иглы переводить. – Возьми ампулы в пакете. Только проверь, чтобы осталось на завтра. Кенсу скупо улыбается одним уголком рта, отставляет кружку и спрыгивает со столешницы. На секунду кажется, что он умеет слушать человеческие просьбы, но иллюзия быстро разбивается: слитным, почти атакующим движением Кенсу перегораживает дорогу и остается стоять так близко, что Чондэ чувствует тепло его кожи в той точке, где соприкасаются их бедра. Размеренное дыхание Кенсу оседает между ключиц. – Отойди, – говорит Чондэ. Расстояние между ними – высунуть язык и коснуться чужих губ. – Разве тебе не хочется выйти на улицу? – Там очень опасно. – Ты скучный. У вас скучно. Вы ничего не делаете. – Если хочешь развлечься – попробуй приготовить ужин. – У вас есть продукты? – Есть соль, панировочные сухари и вон, липкая лента с мухами – дерзай. – Если я приготовлю, ты обещаешь, что съешь это? – Как ты выжил на улице столько времени? Вопрос не застает Кенсу врасплох: тот только улыбается шире и наклоняет голову вбок. Красивый, конечно, зараза. И как только смог выжить столько времени: в одиночестве, без оружия, среди сошедших с ума людей и тех… Тех, которые еще опаснее, потому что планируют любой ценой дожить до нового мира. Чондэ так увлекается размышлениями о жизни за стеной, что как-то упускает момент, когда Кенсу впивается пальцами в его затылок и прижимается к губам. От неожиданности даже дернуться не выходит – только вдохнуть поглубже, пропуская глубоко в горло привкус ржаного хлеба и вишневой газировки. А еще какого-то дикого отчаянного голода, которым Кенсу, слишком выкормленный для оголодавших улиц, полон по самую глотку. Второе движение получается лучше: Чондэ шарахается в сторону, судорожно утирает губы рукавом толстовки и собирается орать. Останавливает одно – Кенсу пялится в ответ, тяжело, жадно, и – неожиданно – не улыбается. – Что это было? – спрашивает Чондэ севшим голосом. – А на что это похоже? – У меня есть девушка. Я не заинтересован. Еще секунду Кенсу выглядит так, словно сейчас бросится вперед, повалит Чондэ на пол и выпьет досуха. Но потом он поправляет очки и становится обратно человеком. Улыбается. Начинает раздражать. – Где, ты говоришь, у вас шприцы? 02.04.21 – Повторяю вам, он не придет. Ни сегодня, ни завтра, никогда. – Я не буду с вами разговаривать. Я устал. Позовите его. Я буду говорить только с ним. – Мы делаем шаг назад. Сделайте пометку. И не будем его беспокоить. 20.09.19 За окном льет третий день кряду; дождь тарабанит озябшими пальцами в окно, тяжело и требовательно, планирует брать измором. Чондэ, проходя из кухни в спальню, спотыкается о длинный край пледа, в который теперь кутается не переставая. Их квартира – сквозная дыра, продуваемая со всех сторон, из защиты от холода – только жалюзи и телевизор на стене. В обитаемом центре квартиры куда лучше: там стабильно есть электричество, связь, чистая пресная вода, такое доступно не каждому. – Она тебя зовет, – Кенсу материализуется из коридора подетально: белое лицо, залитые водой очки, полотенце в бурых разводах через плечо. – Ей становится хуже. Чондэ поднимается с дивана, с трудом заставляет себя отбросить плед – тот все равно намокнет в ванной – прикидывает, как бы потактичнее добраться до Мины, чтобы и время не потратить впустую, и с Кенсу не пересечься. Последнее – обязательно, Чондэ больше не намерен рисковать. За последние два дня Кенсу еще трижды приближался к нему, не целовал больше, только прижимался и смотрел – и у Чондэ заходилось сердце. Это было неожиданно, неправильно и не сходилось с простыми принципами выживания. Чондэ искренне устал жить в вечной оглядке. – Я вколол двойную дозу, но не думаю, что ей станет лучше, – продолжает Кенсу и смотрит все также исподлобья. Выжидает. – Там осталось на пару дней. – Я понял, спасибо. Отойди, пожалуйста, я пройду. – Я тебе не мешаю проходить. Одинокая лампочка, болтающаяся под потолком на проводе, придает комнате движения, размывает контуры; становится совсем не очевидно, двигается Кенсу или только собирается. Чондэ сглатывает так, что слышно на весь дом. Кенсу вскидывает брови. – Ты меня боишься? – Нет. Ты меня… напрягаешь. – Ты слишком вежливый. – И слишком скучный, я помню, спасибо. – Почему ты на меня не смотришь? – А зачем мне на тебя смотреть? Дай мне, пожалуйста, пройти. Я смотрю на тебя все время. Я смотрю на тебя, когда ты спишь, я смотрю на тебя, когда ты пьешь кипяток, я смотрю на тебя, когда закрываю глаза: ты у меня на обратной стороне век. Не говорить же ему правду. Кенсу хмыкает и неожиданно покорно растворяется в кухне. У Чондэ от его присутствия вечно горит огнем сгиб локтя и колет между ребрами. Ледяной кафель ванной пахнет чистящими средствами и рвотой, из источников света – свеча на раковине, по стенам бегают ломкие безликие тени. Мина высушенным дельфином лежит, скомочившись, возле душевой кабины, под ней лужа бледно-розового цвета, в луже… Чондэ затыкает рот ладонью, заставляя себя дышать ровно. Тошнота катается от желудка до глотки мерзким кислым шариком, не находящим выхода, если двинуться чуть резче – прольется через рот. Чондэ не может даже присесть. – Как ты? Мина вскидывает сухие воспаленные глаза с оскольчатым зрачком, изгибает голову под невозможным углом, но не чувствует боли. – Нормально. – Кенсу сказал, что вколол тебе двойную дозу лекарств. Скоро станет легче. – Кто? – Кенсу, – Чондэ ведет плечом в сторону двери. – А, Кенсу, – отзывается Мина, но в ее голосе совсем нет узнавания. – Что бы он в этом понимал. Ее губы шевелятся едва-едва, и Чондэ с нарастающим ужасом ожидает момента, когда она снова начнет кричать от боли. Судя по дергающимся пальцам, ей осталось минут сорок до нового приступа. – Посиди со мной. Он кивает и медленно пробирается к ней через сброшенное кучей мокрое полотенце. На полу повсюду вода, и зубы плавают в ней, белые и блестящие, похожие на ракушки в прибрежных водах Даечона. Пять, шесть, семь, сколько у человека всего зубов? Чондэ дышит медленно, контролируемо, от усилия выступают слезы на глазах. Стена обжигает спину сквозь толстовку, под пяткой мерзко хрустит. Тише! Дышать. Никакой паники. Тяжело перекатившись, Мина садится рядом с ним и опускает голову ему на плечо. Щека теплая и родная, белый сбившийся набок хвостик смешно щекочет нос. – Прости, – шелестит она сухим облезлым ртом. – Я знаю, что ты боишься, но завтра тебе придется идти за продуктами самому. Чондэ целует ее в точку на макушке, от которой во все стороны растекаются волосы, и не может представить, как будет любить кого-нибудь после нее. Время заканчивается вместе с водой на полу – просачивается в щели между плитками, перетекает тонким ручейком через порог. Говорить не о чем: в мире не происходит ничего, кроме дождя. Десять минут, двадцать. Дыхание становится тише, пальцы перестают скрестись. – Ты совсем замерз, – Кенсу появляется, когда от свечи остается восковая кнопка в пару сантиметров высотой. – Все нормально. – Она уже уснула, пойдем. – Нужно отнести ее в постель. – Так отнеси. Хватит сидеть в луже. Чондэ устало вздыхает, откидывая затылок на стену. Почему ты злишься на меня? Я не давал тебе поводов злиться. Я не давал тебе поводов для ненависти, с которой ты сейчас смотришь на уставшее тело у меня в руках. Свеча вздрагивает от их движений, и Кенсу скашивает на нее черный потяжелевший взгляд. – Отойди пожалуйста, – в которой раз за сутки просит Чондэ. Не мешай мне передвигаться по моей собственной квартире, не пугай меня, не целуй меня, не отбирай у меня мое несчастное спокойствие. – Мне нужно отнести Мину на диван. – Она догорит к утру. Чондэ проходит мимо него, не задев плечом. Кто догорит? Мина или свеча? 02.10.20 – Болит? – Болит. – Где? Хорошо. А здесь? – Что вам от меня нужно? Что вам всем от меня нужно? – Вы меня не узнаете? – Узнаю. Вы только что пытались меня пощупать. Где Кенсу? – Кенсу, значит. Какая интересная шоковая реакция. Интересная, но бесполезная. Нам с вами нужно попробовать что-нибудь другое. 21.09.19 – Нужно выбираться отсюда, – Кенсу сидит на полу спальни и рассуждает. – Нужно идти в центр. Там лучше. В центре есть электричество и вода, а значит, они лучше защищены и могут выдержать долгую осаду. Здесь они как на ладони, собранной в кулак: ветер лупит сквозь сведенные судорогой пальцы. – До центра еще нужно добраться. – Доберемся, это не так страшно. Можно идти по метро. – Метро не работает. – Я сказал “идти”, ты слушаешь меня вообще? Там есть где ночевать и прятаться, я покажу. – Мы не доберемся даже до метро. – Да ты даже из квартиры выйти не пытаешься. Потому что даже полуразжатый кулак лучше, чем полная неизвестность. Улицы полны сумрачным шевелящимся страхом. Он бродит по переулкам, он заполоняет дворы, он никогда не спит. А в последние дни он все ближе и ближе подбирается к их квартире; вой за окнами стоит такой, что не слышно даже дождя. Чондэ чешет руку и смотрит на Мину – у той от локтя и ниже один сплошной кровоподтек. Под прозрачным целлофаном век бегают бессонные зрачки. Из-за боли она плавает на самой поверхности сна, не в силах ни проснуться, ни уснуть по-настоящему. Чондэ прикасается губами к покрытому испариной лбу, и Кенсу, поджав губы, отворачивается. – Здесь мы защищены лучше. – У вас закончились продукты. А еще у вас есть пистолет. – Ты не услышал? Здесь мы защ… Чондэ не договаривает, его прерывает многоногий спотыкающийся топот, доносящийся из подъезда. Такой голодный и торопливый, что не остается сомнений: их нашли и за ними идут. Паника бьет в голову так резко, что чуть не отключает сознание. Чондэ подскакивает на ноги, путается в пледе, отбрасывает его в сторону и начинает метаться по комнате, пока не натыкается на взгляд Кенсу, тяжелый, как падающая стена. – Беретта в кармане ее пальто. Чондэ кивает и лезет в карман. Руки подрагивают. Его не пугает перспектива стрелять, его пугает даже мысль, что Мина может подумать о нем плохо, что Кенсу может разочароваться в нем. Он уже собирается попросить Кенсу прикрыть его – тот явно не испытывает никаких угрызений совести, вот у кого не дрогнет рука пустить пулю в лоб – как теплое тело прижимается к нему сзади, руки оплетают грудь. – Все будет хорошо, – шепчет Кенсу ему на ухо, снимая кипятком шепота кожу с затылка. – У тебя все получится. Просто навести и нажать на спусковой крючок, помнишь? Вой становится невыносимым, нарастает, как дождь, превращающийся в ливень; в этом грохоте дверь падает почти не слышно, и Чондэ не успевает даже вдохнуть. Выстрел, второй, еще – главное не закрывать глаза. Навести и нажать. Нажать. Нажать. Россыпь белых брызг в стороны. Сколько у человека зубов? Сколько литров крови? Нажать. Не закрывать глаза. Когда в бойме заканчиваются патроны, Чондэ понимает, что больше никто в комнате не шевелится. Дверной проем, заполненный телами, черен и тих. Потом от стены отделяется тень. Кенсу подходит медленно, кладет ладонь на ладонь Чондэ, заставляет опустить пистолет. Его взгляд ласковый, а губы соленые, на щеке остывают брызги чужой крови. Он сооружает из темноты пальто и кутает в него Чондэ. – Пойдем, – говорит он, вытаскивает рукоять (раскаленную!) из хватки Чондэ и накрепко переплетает пальцы. – Нам нужно идти. – Но Мина… – Прислушайся. В комнате, кроме них двоих, некому больше дышать. 02.04.20 – Белые, блестящие, они были повсюду. Много. Столько не бывает. – Вы про что? – Зубы. – Нет, это иглы. – Это зубы. – И все-таки это были иглы. – Иглы? Какие еще иглы? Как у Мины могли выпадать иглы, она вам что, дикобраз? 29.09.19 Подземка пустая и большей частью тихая. Рельсы тихо пережевывают электричество, по ним, как поезда, иногда с ревом курсируют голодные орды, всегда по одному и тому же маршруту. Первые дни это пугает. Потом просто мешает спать. На поверхность они теперь выбираются короткими набегами: до ближайшего брошенного дома и обратно. Поблизости постоянно кто-то рычит и скребется, но Чондэ очень быстро осваивает железную арматуру и обломки водопроводных труб, а Кенсу… Кенсу просто существует всегда где-то под боком, то ли собака, то ли любовник, всегда охочий до внимания, с удовольствием лезущий целоваться и больно кусающий за язык. Рядом с ним тепло, спокойно и почти не болит рука – ради этого Чондэ позволяет ему себя любить. – Ты опять не спишь, – говорит Кенсу и впечатывает мокрый поцелуй в подбородок. Они лежат друг на друге, на них из одежды только пальто, наброшенное сверху – то самое, с береттой в кармане, беспатронной, но такой полезной, когда нужно отпугнуть тех, у кого еще сохранились мозги. Над ними возвышается громада никогда не спящего Сеула, живая, шевелящаяся, рыщущая, с мертвыми телами магазинов, замершими парками, рассыпавшимися небоскребами. По ее улицам гуляют признаки людей, похожие больше на вскрытую банку тушенки, чем на живое существо. Все кошки съедены, все собаки спрятаны на черный день, не осталось даже голубей. Иногда Чондэ представляет себе, как усталые балки и перекрытия, удерживающие Сеул на поверхности, подламываются и накрывают их с Кенсу тоннами пыльного бетона. Их убьет городом, и город же станет памятником над их случайными могилами. Красивая, если, вдуматься, смерть. – Я думаю. – О чем? – Как долго мы еще сможем прятаться вот так? – Недолго. Можно попробовать прорваться на материковый Китай, там безопаснее. – Думаешь, получится? – Конечно. Они тупые, а мы умные, мы все можем. – Я смотрю, тебе больше не скучно. Кенсу фыркает и ерзает на нем, возбуждение топчется в районе коленей, но Чондэ слишком устал после дневного рейда, поэтому сегодня без вторых заходов. Сердце Кенсу монотонно бьется об его грудную клетку. Это помогает уснуть. 02.10.19 – Помоги мне, слышишь? Помоги мне. Приди и вытащи меня, ты же обещал. Где ты? Ты сказал, что никогда не бросишь меня. Куда ты делся? – Передайте Човону, что я займусь им. У меня как раз докторская не дописана. 01.10.19 Неотвратимый вой нарастает, сверху, снизу, внутри головы. Иногда он перемещается справа налево, но никогда не отстает. Иногда у него вырастают руки, тянутся схватить за воротник, и тогда Чондэ разворачивается и бьет обломком шпалы промеж глаз, в остаток лица, туда, где раньше вилась челка, а теперь торчит осколок кости. Кенсу добивает ногами, и они продолжают бежать. Так продолжается уже третий час. Чондэ не чувствует усталости, но он весь взмок – ему не холодно впервые с того момента, как зарядили дожди. Это было в прошлой жизни, на другом берегу земли. Там, где еще можно было жить хорошим человеком и не марать руки. Это все мелочи, они это переживут. Сейчас, только спрячутся понадежнее. Темнота впереди разаряется огнями: красный, синий, наперебой. Кенсу утягивает Чондэ в боковой тоннель, туда, где раньше ходили запасные вагоны, а теперь лишь бессмысленно моргает вывеска аварийного выхода. Они врастают в стену и берут короткий перерыв, легким отчаянно не хватает воздуха, лицо горит. – Черт возьми, – Чондэ упирается ладонями в колени и сплевывает соленую слюну. – Ты знаешь эти места? – Смутно, – Кенсу вскидывает голову и прислушивается. Собака. Или любовник? Сердце колотится не на месте. – Что им от нас нужно? – Пф, угадай с трех раз. – Ты говорил, что здесь безопасно. – Здесь и было безопасно, когда я так говорил. – Откуда вообще здесь столько монстров? Кенсу поправляет оправу, стекла бликуют, поймав приближающийся белый свет. Когда он улыбается, Чондэ видит неестественно вытянутый клык. – Монстры? Вот, значит, как ты их видишь. Вдохнуть не выходит. Только стоять, только смотреть ошарашенными глазами, только слушать приближающиеся шаги. 01.10.19 – Ким Чондэ, с вами говорит Чон Човон, полиция Сеула. Вы окружены, повторяю, вы окружены. Поднимите руки и сдайтесь. Мы вас видим. Хорошо. Не шевелитесь. Вы меня слышите? Чондэ? Вы меня слышите? Вы обвиняетесь в убийстве двенадцати человек. Прошу вас, не оказывайте сопротивление. Что? Что вы говорите? Вас плохо слышно. – В смысле, я их вижу как монстров?.. 10.10.21 Солнце наощупь обжигающее, как глоток ледяного лимонада. Чондэ подставляет лицо и жмурится. Ему тепло, сухо и спокойно. Под рубашкой мерно гонят кровь зажившие вены, голова легкая, как сахарная вата. Эта осень, спелая и сочная, горько пахнет сырыми листьями, сливовым вареньем, быстро выветривающимся запахом лекарств. Мощеные улочки бросаются под ноги: соскучились, родные. Чондэ оставляет за спиной ворота реабилитационного центра, сворачивает направо – отсюда через переулок ему ближе добираться до дома. За мусорным баком от стены отделяется тень. – Долго же тебя не было. – Представляешь, они пытались меня убедить, что тебя не существует. – Какие же они скучные. Боже, как я скучал.