Hiraeth

      Ты облокачиваешься о стол и кладешь голову на руки, потому что силы совсем покинули тебя, и твои жалкие конечности трясутся.              Или это из-за постоянно сдерживаемых рыданий, из-за которых твое горло болит 24/7 и даже во сне, после которого ты не хочешь просыпаться, чтобы не видеть эту жуткую реальность?       Ты не знаешь, но подозреваешь, что так и есть: твой хронический фарингит жмет руку психосоматике, потому что так много слов, которые ты не сказал, и так много слез, которые ты не выплакал.              Но последние дни случился потоп, которого не знала земля со времен ноева ковчега, а точнее — твоя собственная Земля, маленькая планета, на которой ты счастливо (или не очень) жил свои последние 30 с хвостиком лет, но жил как-то. А теперь можешь орошать соленым дождем тот пепел надежд, что лежит сейчас на твоих ладонях прощальным серебром, потому что ты прочитал от него сообщение в ответ на твое отчаянное голосовое, в котором ты не сдержался и плакал о том, как тебе тяжело без него.              “Мью, у меня совсем все плохо и сложно, я ничего не могу тебе обещать. Думаю, будет лучше, если ты себе кого-то найдешь”.              22 слова.       22 гвоздя в крышку твоего гроба, в котором ты хоронишь все то, что вез с собой в этот далекий от Галфа город: веру, надежду, любовь.              Ты не считаешь себя религиозным человеком, не веришь в бога и какие-то высшие силы, но веришь в людей. В то, что они могут быть лучшей версией себя, когда есть, для кого — и ты был, ты очень старался, потому что в твоей жизни был он. Теплый в своей молчаливости и уютный в своей отстраненности, человек, который всегда жил в своем собственном мире, но пустил тебя туда.              Ты заходил осторожно и не верил, что тебе и правда можно.       Что тебя и правда можно любить: такого страшного в своей поломанности изнутри.              Ты до сих пор помнишь ваш разговор в самом-самом начале о смысле жизни, потому что тебе было очень плохо — настолько, что малиновые разводы на воде в ванной не пугали тебя своей вероятностью, а даже успокаивали чем-то. Какой-то странной смертельной эстетичностью, которую почему-то так любят японцы, а ты всегда фанател по этой уникальной и такой непонятной стране.              Но ты не помнишь, что именно Галф тогда ответил, но помнишь то ощущение уверенности и тепла, которое ты держал в своей руке, когда ваши ладони встретились в тот момент, когда вы переходили пешеходный переход для слепых. И тебя испугал мороз по коже от мысли, что вот они люди, совсем рядом, которым еще сложнее живется, но с тобой никогда не работало это успокаивающее сравнение “кому-то же еще хуже — чего ноешь”.              Когда у тебя грудная клетка разодрана изнутри металлическими прутьями и когтями, то сложно сочувствовать кому-то другому, как бы жутко эгоистично это ни звучало. Потому что человек может испытывать только одну какую-то боль — и если твоя собственная орет иерихонской трубой, то ты слышишь только ее.              А больно каждую секунду, когда ты в сознании — и ты с ума от этого сходишь.       И поэтому не хочешь просыпаться.       Каждый день.              Больно видеть улицы, по которым вы когда-то гуляли вместе, потому что очень давно приезжали вдвоем в этот город в отпуск, еще не зная, что через несколько лет ты тут будешь находиться в принудительной ссылке на неопределенное количество времени вдали от всех, кого ты любишь: семьи, друзей.       Вдали от Галфа.              Больно видеть каждую свою вещь, потому что она напоминает о тех моментах, когда вы вместе покупали ее или о минутах вместе. Хоть ты выброси все… Но рука сама тянется к кружке Галфа, что ты взял перед самым отъездом. У нее отбита и вновь приклеена на место ручка, но ты бережешь ее как самое большое сокровище, потому что хотя бы так можешь держать в руках его частичку.              Больно смотреть на совместные фотографии, которые ты поставил на самом видном месте в твоем новом месте обитания, которое язык не поворачивается назвать домом, чтобы взгляд постоянно на них падал, потому что на них вы радостные и счастливые. И еще не знаете о том, что счастье так быстротечно, и тех лет, что вам были отведены, оказалось безумно мало. А ты был слишком глуп и беспечен, раз надеялся, что это навсегда, что это долго и счастливо.              Ты, как дурак, храбришься, делаешь вид, что все в порядке. Присылаешь ему фотографии своих завтраков-обедов-ужинов, чтобы осталась иллюзия, что вы вместе едите.       “Ходишь” с ним по магазинам, показываешь свои покупки, чтобы он вместе с тобой удивился новым для вас обоих товарам.       Присылаешь ему фото себя сонного, как проснешься, или из транспорта, когда едешь на нелюбимую работу.       Надиктовываешь ему десятки голосовых сообщений, в которых делаешь вид, что счастлив и доволен.              Но это не так.       Это как брать нож и по незажившей ране проводить вновь и вновь: кровь течет, тебе больно, но ты старательно улыбаешься окружающим, что все в порядке, я держусь, я справляюсь.              Да, со временем можно привыкнуть и к этому тоже, но пока ты воешь. Воешь как тот самый волк, обхватывая себя руками и рыдая навзрыд, потому что так больно и плохо: без него, без той жизни, что ты легкомысленно считал своей по праву и которую у тебя так жестоко забрали.              Ты никому не говоришь, но уже знаешь, что делать, если боль станет совсем невыносимой. Парадоксально, но дополнительной боли ты боишься, поэтому с любовью окидываешь взглядом свои запасы таблеток: вот вы-то, милые, мне и поможете, правда? Вы не только с головной болью сладите, но и с сердечной, если принять достаточно много.              И тебя никто не найдет и не откачает в последний момент, как в этих ваших сопливых мелодрамах — это ты тоже знаешь отлично, потому что некому. Потому что ты оторван от всех тех, кому есть хоть немного дела до того, ходит ли на двух ногах этот странный человек по земле или уже протянул их. Тебе немного жаль хозяина квартиры, которую ты сейчас снимаешь, но совсем немного, потому что проблемы после тебя уже касаться не будут — в этом и чудо того, что тебя больше нет.              Но сейчас больно так, что ты сходишь с ума. Смотришь на эти вещи вокруг, на целующиеся парочки в толпе или семьи, которые едут куда-то по своим делам, и еле сдерживаешься, чтобы не начать рыдать прямо там. Кое-как терпишь до квартиры или закрываешься в вонючем туалете на работе, чтобы сесть там на выступ около унитаза и зажимать себе рот, чтобы твой вой не распугал всех вокруг.              Ты слушаешь психотерапевта о том, что ты справляешься, что все получится, что ты все выдержишь, но не веришь ему, как и таблеткам, что должны тебя успокаивать, снимать эту дикую боль.       Но они не работают…       Но сработают другие — это уж наверняка, когда терпеть станет совсем невозможно. Это то, что немного успокаивает: этот выход будет с тобой всегда.              Шаркая ногами, ты заходишь в квартиру поздно вечером после нелюбимой работы, на которую надо ходить. Твои плечи мокрые от холодного дождя, а щеки — от слез, которые уже можно не сдерживать перед окружающими. Тебя обнимает тьма квартиры, а твоя душа уже давно в ней блуждает, в ней давно нет солнца и тепла несмотря на недавнюю безумную жару.              Ты снимаешь куртку и просто бросаешь ее под ноги: тебе давно все равно на порядок в этом месте, которое ты так и не можешь назвать домом.       Ты садишься на кухне на стул.       Ты облокачиваешься о стол и кладешь голову на руки, потому что силы совсем покинули тебя, и твои жалкие конечности трясутся.              Ты устал, ты просто смертельно устал жить без них: без этой недостижимой веры, без этой чертовой надежды, без этой больной любви.              У тебя давно проблемы с едой: ты то ешь как ненормальный, не чувствуя насыщения — только бесконечный голод и невозможность насытиться, то в рот ни одна крошка не лезет. Поэтому сейчас просто сидишь и ждешь, какое же состояние тебя охватит в этот раз: русская рулетка с полным патронов барабаном, ты не промахнешься никогда…              От тоскливого ожидания отвлекает звонок в дверь — опять соседям от тебя что-то надо, а ты ненавидишь людей, ненавидишь себя, но вздыхаешь и идешь открывать, потому что так проще избавиться от чужого присутствия в твоей жизни, которую ты совсем не хочешь жить.              — Галф!..              Хочется ущипнуть себя, чтобы понять, что это не сон, в котором тебе наконец так тепло и хорошо, потому что ты больше не один. Но боль, физическая, в этот раз желанна, потому что она подтверждает: это не кажется, в твоих объятиях на самом деле твой золотой мальчик, который целует твои мокрые от соленых дорожек щеки и плачет в тебя.              — Мью… Я так скучал…              — Я тоже, мой хороший, я тоже.              И ты сжимаешь в своих объятиях человека, тоску по которому ты испытывал всю эту бесконечность дней. Валлийцы называют это hiraeth: тоска по дому, которого у тебя никогда не было и не будет, но твой дом теперь в твоих руках, солнечный, теплый и такой родной — и ты его никогда больше не отпустишь.