Огонь и дым

Один. Настоящий человек в ненастоящем мире. Даже не так. Куда хуже. То, что мир ненастоящий, было понятно и раньше. Но теперь… Теперь хуже. Во сто крат. Всё — вылиняло, потускнело. И самое плохое — он сам. Ни удивления, ни интереса, ни радости, ни, на худой конец, страха ничто уже не вызывало. Заезженный сценарий даже со внесёнными правками не выходил за рамки первоначально предопределённой кутерьмы. Семён сидел у горящего костра и смотрел в огонь. Через полчаса его найдёт Славя и, если с ней не пойти, приведёт ещё через полчаса вожатую, и тут, если не сдержаться, начнутся проблемы. Такие, что беготня с сахаром покажется лёгкой неурядицей. Смотреть в пламя хотелось вечно, не переставая. Даже зная, что не получится. Потому что всё расписано, предопределено. Он в клетке. Он демон Лапласа, заключённый во внешне дружелюбной версии ада с вывеской «Совёнок» над входом. За неимением крестика пальцы теребили концы пионерского галстука. Холодные пальцы. Замёрзшие. Потянуться к костру — согреть и обжечься. Пламя коварно. Хочет сожрать даже собственного творца. — Я… Я так не выдержу… Но что, что можно сделать?! Парень вскрикнул, когда тени зашевелились и будто сгустились. А может быть, сначала сгустились, а затем зашевелились? Но в любом случае из мрака послышалось хриплая, лающая усмешка. — Что делать, говоришь? Что угодно! — голос громкий, будто рокочет на весь лагерь, как гром. Тон — бесконечно уверенный в своей правоте. Поднял глаза. Это ведь он, Пионер. Снова. Тот, в чьё существование он уже разучился верить. — Так ты существуешь? Хм. И… И как, по какому праву что-то менять? — По праву крови! Потому что рождённые лучше кукол. Как минимум, сильнее. В этих словах усмешка и чувство превосходства, спокойное и горделивое. Вздрогнуть. И отшатнуться. Скорее по привычке. Потому что такие идеи о превосходстве, о допустимости произвола не приняты. Победили ведь фашизм не просто так? — Я думал, что ты уже не придёшь. Что ты — часть антуража, программы. Пионер хохотнул. — Ещё скажи, что я тот, кого нельзя называть и с кем нельзя соглашаться. — Ну, типа… — нерешительно ответил Семён. И снова Пионер заржал. — А знаешь, я ведь могу просто тебя оставить. И разбирайся сам и с вожатой, и с её помощницей. Снова. Раз за разом. Он похлопал Семёна по плечу и отвернулся, чтобы уйти, но парень с расширившимися от ужаса глазами схватил его за запястье. — Н-нет! Ухмылка на лице. — Значит, всё же хочешь помощи и готов слушать? — Кивок. — Сначала — слушай. Разрушению тут могут подвергаться не только твои нервы и мечты о нормальной жизни. Боты тебя волновать не должны, как нули и единицы в калькуляторе на компьютере. Чего-то хотят — да гори они синим пламенем! Семён лишь пожал плечами. Неправильно, но, чёрт возьми, логично. — А… А помощь? На лице Пионера снова эта дьявольская улыбка. Он протянул руку. Она пахла дымом. И шашлыком. И Семён догадывался, что это могло значить. Согласие и рукопожатие обещали если не избавление или хотя бы спасение от безумия, то, на худой конец, прививку от отчаяния и вгрызающейся в сердце апатии.