Розетка

До попытки самоубийства Сережу Разумовского доводит вывалившаяся розетка. То есть дело, конечно, было не в розетке. Разумовский на свои деньги мог за раз хоть сто розеток починить и ими всю квартиру утыкать. Просто он эту специально не трогал, не ремонтировал, чтобы приехал Олег, и был повод его зазвать — мол, Олег, такая вот беда. Олег бы все понял, но починил, и дальше было бы легче снова общаться, был бы такой первый шаг. Но Олег умер, розетка так и повисла немым укором — и где теперь твой Олег? Сергей и дома ночевать перестал, потому что постоянно на нее смотрел и думал: что, если? Не объяснишь же кому, что ты спать дома не можешь из-за розетки. А она-то даже не искрит. Он держался почти год. Занимал все время работой. Ходил даже к врачам. Никто не сможет его упрекнуть, что он не пробовал, но приходит момент в жизни любого человека, когда понимаешь: все, баста. Сергей смотрит на розетку и перебирает варианты — петлю сразу отметаем, потому что Разумовский даже шнурки нормально завязать не способен, да еще Сережа предполагает, что там есть какой-то подвох со всеми эти крюками. Вены резать как-то совсем пошло, с высоты прыгать — такое себе. У Разумовского еще осталась гордость хотя бы не закончить пятном на асфальте. Наверное, это был бы самый надежный способ, но прохожих жалко. Себя тоже, но уже не так. Он выбирает таблетки и алкоголь — любимое средство всех наркоманов и самоубийц. Множества пересекаются, можно с помощью кругов Эйлера настрогать решение сложных математических задачек на этот счет. Смотрит на розетку и решает все-таки сделать все на рабочем месте. Помирать под Венерой — еще большая пошлость, но последним в его жизни тогда будет не вид выпавшей розетки. Да и найдут его быстрее, может, и тело закоченеть не успеет, а сеть не заполнят его полуразложившиеся фотографии. Если бы психика Сережи дала сбой и построила какую-нибудь достоверную галлюцинацию — он бы рухнул туда с радостью. Но с психикой, помимо, видимо, недолеченной депрессии и хронической уже нервозности, у него относительный порядок. То есть насколько возможен порядок у человека, прикидывающего, как он с собой покончит. Разумовский решает подойти к делу ответственно: дает Марго последние указания — кому, что и где, просьбу кремировать, а пепел развеять, подписывает отчеты за месяц и все прочие скопившееся документы, а еще просит ее рассчитать дозу таблеток, после которых точно не откачают. Марго добросовестно рассчитывает. Таблетки у Сережи есть — последствие неудачных попыток за этот год привести в порядок душевное здоровье, а бутылка марочного вискаря отлично дополняет эту картину. Наверное, те, кто этот виски выдерживал в специальных дубовых бочках, были бы против такого употребления, но что поделать. Мы все не всегда получаем то, что мы хотим. Записки решает не оставлять — зачем и кому оно надо? Только какая-нибудь Юля Пчелкина вцепится в эту информацию и раздует сенсацию. Нет, спасибо. Грязи потом на него и так достаточно выльется. Сереже кажется, что Венера с картины смотрит на него с печалью и укором. - Тебе-то хорошо, - тихо говорит он ей. - Адонис по твоей воле вернулся из подземного царства. А мне что остается? Он как раз аккуратно раскладывает блистеры и выдавливает таблетки, чтобы было проще, когда к нему приходит Игорь Гром и все портит. Приходит, причем, сволочь, во второй раз — в первый расспрашивал насчет бедного Леши Макарова, который записал полубезумное видео, что отомстит Гречкину, и залил во «Вместе». Гром тогда ещё спрашивал, можно ли отследить Лешу и удалить видео? Отследить Лешу Сергей не мог и вообще-то хорошо Лешины чувства понимал, а вот видео все-таки подчистил по-максимуму. Чего парню жизнь портить. Лешу находят, сделать он толком ничего не успел, Сергей нанял еще ему адвоката, подмазал, кого надо, и Макаров вышел свободным человеком. Правда, Разумовский все равно чувствовал непрекращающийся стыд за то, что сам ничего с Гречкиным сделать не может. И вот опять Гром — врывается без стука, Марго едва успевает предупредить в последний момент, Сергей не знает, зачем Гром тут, да и вообще сейчас ничего не соображает. Гром видит таблетки, Гром мгновенно все понимает, буквально скручивает Разумовского в кулек и тащит куда-то. Сергей уже не понимает куда и не хочет понимать. Мелькает какая-то машина, огни за стеклом размазываются, на Сережу накатывает — не надо было для храбрости сначала просто виски глушить — он обмякает. Игорь вталкивает его в незнакомую квартиру — там пусто, пыльно, красивое окно и нет двери в туалет - а потом запихивает в стоящую на кухне ванну и устраивает душ Шарко. На третьей итерации ледяной воды Сережа окончательно трезвеет, пищит, экзекуция прекращается, Гром тащит ему полотенце и какую-то нелепую майку. Сергей начинает трястись, а потом скулить, и вываливает на Игоря все — про Олега, про Лешу, про розетку. Игорь гладит его по мокрым волосам, заваривает кипяток, говорит, мол, розетку сделаем и с остальным разберемся. Заворачивает Разумовского в поеденный молью плед и укладывает спать. Вся эта нервотрепка Сережу так выматывает, что он мгновенно засыпает. Утром Гром притаскивает ему шаверму — свеженькая! - Сережа честно ест. После еды Игорь начинает допрос с пристрастием, мол, и давно ли у светила отечественной айти индустрии мысли суицидального характера? Гром умеет допрашивать, Сережа не отнекивается. Вместе они продумывают план действий, который включает в себя долгий отпуск или больничный и психиатра. Если первое еще относительно просто, хоть и не хочется, то на второе Разумовский физически не способен после года хождения по эскулапам. Игорь вздыхает, трет переносицу, звонит кому-то, тащит Сергея за руку к врачу, врач прописывает таблетки, следующие две недели, пока таблеточки не насыщают организм в достаточном количестве, Сережа живет маленьким привидением у Игоря, лежит в ванне — потому что вокруг как бы стены и легче — иногда читает там, вяло жарит яичницу и на Грома тоже, спотыкается о вешалку, сидит часами на подоконнике и ни о чем не думает. Сил нет, эмоций нет, какая разница, что будет и будет ли что-то? Потом отпускает, Игорь чинит ему розетку, но позволяет по-прежнему торчать у себя сколько угодно. По мнению Сережи, даже радуется, что у него компания есть. Сережа сначала думает, Игорю от него деньги нужны, деньги от него всем нужны, но на все предложения — от завуалированного до прямого — Игорь оскорбляется так, что Разумовский теряется. Потом Сережа думает, хоть это и не такой правдоподобный вариант, он слишком хорошо осведомлен о нехватке собственного обаяния, что Гром его тупо хочет. Просто Игорь хороший, ему как-то неловко лезть в ширинку человеку, которого буквально недавно от попытки самоубийства оттащил. Сергею, правда, давно уже не хочется никого и ничего, но Гром добрый, Разумовский не против, если за это ему и дальше позволят рисовать на подоконнике и пить кипяток из Громовых кружек. Если это обязательная часть сделки — пусть. Сережу давно не трогает то, что происходит с его телом. Он предлагает — Игорь оскорбляется еще больше: - Ты кем меня считаешь, Разумовский?! Ты думаешь, я тебя к себе притащил, потому что мне ебаться не с кем? Меня работа и так ебет во все щели. Я тебя, может, пожалел просто, дурашку, а ты расчет какой-то ищешь. Думал, ты хороший человек, на благо города стараешься, а ты вон как... Игорь потом долго матерится, готовя отбивные, чтобы спустить пар. Сергей сидит на диване, смотрит, не понимает, но смиряется. Потом — как-то не сразу — но осознает. Игорю его жалко. Игорю жалко всех сирых, убогих и обиженных, а Сережа Разумовский отлично в эту категорию вписывается. Сергей учится принимать чужую доброту. Это тяжело и больно, но лучше, чем блистеры с таблетками и выпавшие розетки. Сережа пока работает из дома: состояние не очень стабильное, Игорь приходит в основном поспать, кажется, что он тут гость, а не Разумовский. Сергею это все напоминает идиллию первого года студенчества. Он готовит еду — плохо, Олег так и не научил его толком, но Игорь не привередлив — или заказывает, на что Игорь всегда морщится. Убирается, даже моет это огромное окно, покупает какую-то мелочевку, Грому это все не нужно, но нужно Сереже. Гром вечерами читает дела, Сережа читает пыльные книги, Грому есть с кем поговорить, большего и не просит, Сереже есть с кем помолчать, и это большее — на что он может рассчитывать. Игорь зачем-то таскает его к Прокопенко — Сергей впервые в жизни лепит пельмени и в полном восторге. Жизнь обретает какие-то впечатления, не связанные с работой, жизнь дарит домашнее тепло, и Сергей робко тянет к нему руки. Напарник Игоря, Дима, Сереже тоже нравится. Он тихий, умный и не задает вопросов, почему и отчего Сергей живет в квартире Грома. Дима вообще ненавязчивый. Они с Сережей играют в шахматы, обсуждают живописцев и показывают друг другу наброски. До этого никто не интересовался Сережиными набросками. Кроме Олега, конечно. Сергей думает, как бы отблагодарить Игоря так, чтобы тот снова не обиделся. Он думает про Грома, думает про Гречкина, думает про Лешу Макарова и про Лизу Макарову. Потом соображает, что Гречкин точно на чем-то сидит, и хорошо бы его за это посадить. То есть даже если возьмут с дозой - не посадят, отец отмажет, но можно придумать план... Гречкина берут за наркотики, один раз, второй, он выходит, но Гречкин-старший показательно пихает его на реабилитацию в частную клинику, все дела. Тут у старшего начинаются крупные проблемы с бизнесом — ах, как неожиданно — а Гречкина-младшего чуть ли не на выходе из клиники берут с огромной партией метамфетамина (и зачем люди хранят наркотики в машине, неужели настолько глупые?). У папы и так забот много, и Кирилл попадает по полной, потому что ГУНК на него зло (откаты откатами, но когда так в лицо плюют - тоже не особо приятно), и 10-15 лет в перспективе... Вряд ли посадят на этот срок, но что-то Сергею подсказывает, что даже если Кирилл на три года в колонию-поселение угодит, ему сильно не понравится. А там можно и повторный срок... Игорь смотрит на это не сказать, что одобрительно, но с пониманием, мол, никогда не видел, чтобы наркотики в благих целях подбрасывали. И история с Гречкиным ему тоже поперек горла. Сереже не очень нравится вкус справедливости — с горчинкой — но он считает, что прав. И хочет продолжить, раз в Питере помимо Гречкина хватает... сущностей. - Маленький подпольный кружок мстителей, - бурчит Игорь. Дело не только в торжестве правосудия, а в том, что Сережу это отвлекает. Помимо работы. Почти игра в детективов, и Сережа может спать, зная, что хоть что-то, пусть и по очень кривой дорожке, стало правильно. Приходит очередь Исаевой — Гром закатывает глаза — но когда Сережа показывает красивую схему из оффшоров и отмывания русских рублей до зелененьких долларов, Игорь проникается. Росфинмониторинг и Федеральная налоговая, конечно, такие дела обожают, но не может же Сережа Разумовский им лично с экрана своего монитора схемы демонстрировать. - Надо обратиться к Юле Пчелкиной, она такие расследования любит, - говорит Дима, протирая очки. Сережа про Юлю только слышал (очень нелестное), а Гром вообще не в теме. Они втроем смотрят канал Пчелкиной, проникаются. Она наглая, дотошная и безудержная. Наглая, дотошная и безудержная получает от них краткое резюме с ссылочками, впечатляется, соглашается на личную встречу. Встречается с Громом — Сергей в силу публичности держится от этого в стороне — и впечатляется еще больше. Игорь послушно сливает ей документы от Разумовского, общается, кормит шавермой в перерыве между разговорами об уклонении от налогов. Между ними пробегает искра — как огонек по бикфордову шнуру. Сережа понимает это по тому, как Игорь порой начинает задумчиво пересматривать один ролик Пчелкиной по пять раз и неожиданно подвисать в разговорах. Наконец, происходит встреча на Эльбе, где Гром приводит Пчелкину к себе и представляет Разумовскому. Вообще-то, они планировали, что он — как переходящее знамя — передаст ей полный пакет документов с анализом схем и мест, где деньги обманутых вкладчиков осели, а она уже — помимо ролика в сети — сольет куда надо по своим каналам. Но Игорь решил до последнего тянуть с анонимностью своего источника, а потому, увидев в не слишком приглядной квартире Грома миллиардера и филантропа, Пчелкина приходит в восторг: - Слушай, Игорь, зачем меня вводить в такое искушение?! Ты хоть знаешь, сколько за такую новость заплатит какая-нибудь желтушная газетенка?! - За какую новость? - мрачно бурчит Сергей с полным ощущением, что знакомство не задалось. - «Сергей Разумовский сливает звезде Ютуба себе подобных»? - «Сергей Разумовский живет с простым ментом», конечно! Почему ты не сделал ему ремонт? - она обвиняюще надвигается на Сережу. - Как в этой обстановке вообще можно трахаться?! Видно, Сережа с Игорем с таким недоумением смотрят друг на друга, что Юля смеется и разом хорошеет: - Ладно-ладно, вижу, что все-таки флирт шавермой был именно тем, что я подумала. Так что там с данными?.. Файлы перекочевывают на ноутбук Пчелкиной, через пару недель интернет взрывается ее расследованием, налоговая рвет и мечет, Исаева произносит пафосные речи с экрана, пока параллельно пытается вывести свои активы куда-нибудь еще. Правда, совершенно случайно — какое невезучее стечение обстоятельств — переводит их туда, куда до них может дотянуться цепкая хакерская лапка Сережи Разумовского, а там... Иронично выкупать свалку Зильченко на деньги Исаевой, надо сказать. В процессе возни со свалкой Зильченко — у Сережи получается отмывать деньги лучше, чем у некоторых, да и надо было деликатно намекнуть Зильченко, что с ним будет хуже, чем с Исаевой — Сережа понимает две вещи: первая - у него уже не вызывает дрожь мысль о том, что надо встать, побриться и поехать на работу, вторая - у Грома с Юлей роман набирает внушительные обороты. Разумовский доходит даже до той стадии, когда может переночевать у себя пару ночей и при этом не впасть в истерику. Он знает, что нужно взять себя в руки и на некоторое время смотаться из жизни Игоря — пусть тот спокойно перед работой заскакивает к себе домой, благоухая парфюмом Пчелкиной, а не начинает смущенно смотреть в пол, гремя кружками. Он это зря, он беспокоится, что своим счастьем причиняет Сереже боль, но это не так. Сергей рад за Игоря, Гром как никто заслуживает все счастье в этом мире, Сергей никогда бы не позволил себе завидовать, что у кого-то есть то, чего нет у него, он-то понимает, что ему по жизни повезло больше многих. Просто иногда, когда он лежит ночью в пустой квартире Игоря в ванне и упирается руками в эмалированные стенки, потому что мир наваливается и давит на него, и смотрит в темный потрескавшийся потолок, он испытывает сильное облегчение и такой же сильный ужас от мысли, что боль от потери Олега со временем утихнет. Он знает — она не пройдет полностью, но с каждым днем она будет — по капле, по песчинке - уходить, и он терпит ее, потому что знает, что ее становится меньше, но он не хочет... Он боится забыть Олега и судорожно перебирает в голове его черты, интонации, движения, словно в попытке уцепить то, что уцепить нельзя. И все-таки ждет, не может не ждать забвения, облегчения, не может не ждать тот миг, когда мысль об Олеге перестанет рвать его на части. Он продолжает пить таблетки, и ходить к врачам, и жить у Игоря наездами, потому что у Игоря есть падающие вешалки и бельевая веревка посреди комнаты, потому что там частенько есть Юля и Дима, потому что там есть что-то, что говорит: «дом», а Игорь так добр, что разрешает ему. Сережа сидит в квартире Грома и прикидывает, как бы скинуть с пьедестала Бехтиева и тех, кто придет после него. И это какой-то смысл, какая-то цель, и этого достаточно, ему достаточно. И потом, у него есть «Вместе», и отдельный кабинет, и пол с подогревом, и автоматы с батончиками, и спонсорские проекты, и отремонтированный детдом, и если что-то останется после него — то пусть останется это, «я памятник себе воздвиг нерукотворный», ну и Олегу тоже, потому что это ему надо и ради Олега. Но однажды, когда он сидит у Грома на диванчике и вяло ковыряет очередной апдейт «Вместе», а Игорь рядом перебирает притащенные домой папки с уголовными делами, Сережу прорывает. - Грустно видеть столько висяков, - говорит он. - Стараюсь уменьшить их число, - фыркает Игорь. Они оба знают — иногда это бесполезно, и Игорь тыкается по нераскрытым делам, чтобы облегчить совесть. - Я изредка вижу дурацкий сон, - говорит Сергей. Он не знает, почему решил начать этот разговор. Может, все эти папки, и «глухари», и пропавшие в никуда люди его на это подталкивают. - Я получаю закрытый гроб с телом Олега. Не вижу ни как, ни что, просто вижу этот гроб и знаю, что там Олег. Я открываю его, и передо мной страшное обезображенное тело, почти не опознать, но я как-то знаю, уверен, что это Олег. И первым — прежде всего — я чувствую облегчение. Что вот он, он вернулся, я могу его больше тщетно не ждать, а наконец-то похоронить и оплакать как положено. Ужасно звучит, да? Игорь смотрит на него серьезно, слегка кривит губу — это у него такой жест сострадания, а не усмешка. - Нет, Сереж, это как раз нормально. Ты... скорбишь, это нормальная реакция. Сережа уже не знает, что для него нормально, но он продолжает, потому что должен договорить: - Мне кажется, если бы я знал, как все произошло, где он убит, мне бы стало легче. Я бы закрыл гештальт, так это вроде называется?.. Меня убивает эта неопределенность — мне ведь даже не сказали, где и когда он погиб, только «в результате спецоперации...» и все. Даже не за тем, чтобы туда приехать или что. А просто знать, что вот есть точка на Земле, где он есть, лежит... Что он не пропал, не растворился в воздухе, его не похитили инопланетяне, а он умер и нашел покой, и я могу... То есть я буду знать, что он не исчез бесследно, понимаешь... Сережа вяло машет рукой в сторону папки с делами о пропавших без вести людях. Его начинает трясти. Игорь грубовато поглаживает его по плечу, потом треплет по голове. Думает. - Я бы мог... - начинает он. - Это не по моему ведомству, но у меня есть пара ниточек в Минобре... - Не надо, Игорь, - устало качает головой Сережа. - Это нытье, это не просьба. Ты и так столько всего для меня сделал. Я перелопатил все файлы ЦСН ФСБ, до которых дотянулся... Он же в оперативно-боевом подразделении был. Либо данные расходятся, либо толком ничего конкретного. Наверное, я никогда не узнаю правды. Хочется просто, чтобы мое ожидание закончилось, но, видно, придется мне с этим научиться жить. Игорь молчит и сжимает его плечо. Разумовский не плачет, хотя ему хочется плакать, но он лишь сидит рядом с Игорем и чувствует тепло от его тела, и ему не так уж и плохо, ему грустно и тяжело, но не плохо. Он оставляет в стороне эту историю — не забывает, а приучает себя к мысли — три месяца проходят стремительно: выкрутить Бехтиева из бизнеса, вернуть казино его исторический облик, провести апгрейд «Вместе» и в благотворительном фонде дела вести... Ему хватает занятий, и тупая боль в нем самом остается тупой болью на периферии. Пока однажды он не приходит к Игорю — он его вообще-то предупреждал, что придет — и не подслушивает обрывок резко свернутого при нем разговора: - Юля, и как ты предлагаешь ему сказать? Это не шутки... - Будем ждать более удачного момента? Знаю, он не особо стабилен, но... - Юля! Это у него еще хорошее состояние, это ты его в плохом не видела... Юля, Дима и Игорь сидят на кухне и шебуршат какими-то распечатками. Юля нервно размахивает телефоном, который, судя по виду, до этого отправили в непродолжительный полет до ближайшей стены. Сережа не понимает, обычно Игорь все ему напрямую говорит, если что не так. Он пытается сообразить, что мог неправильно сделать, но в голову ничего не приходит. Иногда он очень плох в том, что происходит между людьми. Но если Грома и Юлю что-то настолько серьезно не устраивает - Сережа готов прислушаться. Его состояние не оправдание, если он кого-то обидел. Он проходит под бельевой веревкой и так им и говорит. Они смотрят на него, как врачи смотрят на безнадежного пациента, который неожиданно стал идти на поправку: если он выздоровеет, то почему и что с ним тогда делать? - Сядь-ка, Сереж, - Игорь решительно выдвигает табуретку. Сережа недоуменно садится, одергивает нервно рубашку — он еще больше похудел, и теперь она совсем мешком висит. Игорь с Юлей и Димой переглядываются, какое-то время молчат, потом Игорь кивает, мол, говорить буду я. - Сереж, у Юли есть контакты в «Хольт Интернешнл», это... - Я знаю, что за фирма «Хольт Интернешнл», - он удивленно смотрит на Юлю. Он-то, конечно, пацифист, это всем известно, но до сего момента он слабо представлял, как Пчелкина может быть связана с серьезнейшей компанией, поставляющей наемников и оружие во всякие неприглядные места на планете. - Я знакома с мужиком, который знаком с мужиком, и на одного у меня есть компромат, а у второго ко мне должок, и они оба знают кое-кого, из отряда, который послали в Сирию, чтобы там не прекращался конфликт, и я подумала, что раз они там с этой целью, то точно должны быть в курсе наших разведывательных операций, и тогда... - Юля начинает очень путано объяснять, каким боком сумела убедить отряд наемников в Сирии действовать в ее интересах. Сергей понимает, к чему все идет, он слушает Юлю, как сквозь вату в ушах, и до боли сжимает руки в замок. - Короче, лучше читай сам, - заканчивает несвязный рассказ Юля. Он берет бумаги. “Honey, remind me never to piss you off or never to become one of your exes who have pissed you off...” “...we found your guy...” “...will try to get in contact with you...” (1) Там смазанная фотография, человек стоит как-то боком, и тень от козырька неровно падает на лицо, но Сережа все равно его узнает, не может не узнать, горло сжимает резким спазмом, у него получается только выжать: - Когда?.. - Неделю назад. Вчера они связались со мной, нашли точку, где связь прилично ловит, и позвонили. И я говорила с Олегом. То есть мы с Игорем говорили. Это он, мы проверили! Он знал твою любимую книгу! И еще кое-какие мелочи! И мы сорвали, кажется, ему спецоперацию. И, кажется, его начальство в ярости. И я слила наемникам один из оффшорных счетов Исаевой, что ты мне указал... То есть ты с него деньги перевел на другой счет, а там кое-что не ушло на свалку, и я... - Юля начинает звучать как школьница, которую строгий учитель поймал на списывании. Игорь укоризненно смотрит на нее. - А что? Я должна жалеть ее деньги на благое дело?! - Он жив, - уточняет зачем-то Сергей. Мозг невыносимо тупит, как перегруженный процессор. - Эээ... Да, - бормочет Юля. - И он назвал мою любимую книгу, - мысли вязкие, все как кисель или клейстер... Или что там еще бывает из крахмала? - Он прямо так и сказал, что «Отблески Италии» - моя любимая книга?.. - Да, - Юля начинает подозревать неладное, хмурится, Игорь почти хочет что-то сказать, но молчит, Дима трет переносицу. - Он позвонит тебе, как только они утрясут скандал. Практически международный, потому что его раскрыли. Ну и как только доберется туда, где мобильник нормально берет. Сережа начинает смеяться. Он смеется так, что у него начинает болеть живот и выступают слезы. Потому что это все смешно, ужасно смешно - у Юли в Сирии есть банда наемников, Олег помнит про его любимую книгу, Олег жив вообще. Олег жив, и все эти месяцы, дни, часы страданий, тоски и отчаяния — все это было зря, все это не имело смысла, Сережина скорбь не имела смысла, все эти выпавшие розетки и рассыпанные таблетки, ночи, когда он сидел на кухне и часами мешал чай в чашке... Олег жив, и мир начинает вдруг вращаться вокруг, безудержно вращаться, со страшной скоростью, лица Юли, Димы и Игоря сливаются. Сергей всегда думал, когда в тоске мечтал, вдруг сообщение о смерти Олега окажется ошибкой, хотя он уже перестал надеяться и верить во что-то хорошее - (оно оказалось ошибкой) - думал, что зарыдает от радости или упадет в обморок, но вместо этого он истерически хохочет, вскакивает на ноги, пол едет, и Сергей летит лицом в этот пол. Он не теряет сознание и просто смотрит — как в замедленной съемке — как приближается давно нуждающийся в циклевке паркет. Игорь успевает его схватить, тащит к ванной — все-таки удобно, что она на кухне — и сует ему голову под кран. От ледяной воды у Сережи перехватывает дыхание, он закашливается, но приходит в себя. - Что с ним? - тонко спрашивает Юля. - Истерика. Бывает. От шока, - Игорь хлопает его по спине. Сергей перестает хохотать. Дальше его жизнь будто встает на паузу, в режим ожидания. Нет, он ест, пьет, спит, ходит на работу, разговаривает о чем-то с людьми, но это все внешне, это поверхностно, внутри он, как спортсмен перед стартом, ждет сигнал, ждет вестей от Олега. Он наполнен ожиданием, он несет это ожидание осторожно и аккуратно, боясь расплескать. Олег звонит в один из вечеров, с чужого номера. Видно, отнял телефон у кого-то из наемников, если судить по коду. Олег звонит и говорит: - Сереж. Сережа выдыхает, ожидание выплескивается из него, прорывает, как вода дамбу. Хорошо, Игорь старается его в эти дни по возможности не выпускать из виду. Он тут же подскакивает, Сергей вцепляется мертвой хваткой в его запястье. - Прости, что мы сорвали твою спецоперацию. И прикрытие, - глупо говорит он. Олег говорит, и Сережа до боли прислушивается к каждому слову: Олег говорит: «Ничего страшного». Олег говорит: «Это была не спецоперация». Олег говорит: «Прости меня, меня не должны были мертвым признавать». Олег говорит: «Я вернусь. Скоро. Как только разберусь с начальством». Олег не говорит, что его фактически вышвыривают из Сирии, потому что каждая собака про него знает и его ищет, но Сережа это и так понимает. Он только отвечает: - Я жду тебя, Олег. Звонок заканчивается, Сережа тупо смотрит в телефон, как будто он еще чего скажет. - Сереж, отпусти меня, пожалуйста, - ласково, как глупого, просит Игорь. Разумовский схватил его так, что синяки наверняка будут. Сергей весь вечер без остановки извиняется, Игорь только отмахивается. Жизнь идет своим чередом: между совещаниями, отчетами, тестами и разгребанием фидбека Сережа больше не залипает в пустоту, он набрался терпения, он почти нормален и почти вменяем (таблетки по-прежнему составляют неотъемлемую часть его рациона), он не достает Игоря, Юлю и Диму, он не бьет посуду и он даже не истерит без повода. Да, он боится за Олега, но он крепко держит этот страх в узде, держится за свой режим, пьет достаточно воды и даже разминается по утрам. Почти зачеркивает дни в электронном ежедневнике, но это не считается. Сережа пока не позволяет себе быть счастливым, он присматривается к счастью с опаской и не подпускает его ближе. В один из вечеров, когда они сидят вчетвером и любуются фотографиями с реконструкции бывшего казино Бехтиева — историческому зданию любовно был возвращен прежний вид — на Сережу вдруг накатывает. Давно не накатывало, почти никогда. Но вдруг эмоции начинают биться в нем, как рыбки, выброшенные на берег, и он начинает плакать. На ровном месте. Дима бросается его утешать: - Ну что вы, Сергей, - Дима обращается к нему на «вы», хоть он его старше года на четыре. - Ну что вы, не надо, все в порядке, все хорошо. - Не мешай ему, пусть выплачется, - говорит Игорь и идет заваривать чай. (У Грома теперь всегда куча сортов чая под рукой, потому что Сережа скупил на пробу все виды из ближайшего магазинчика). - Иногда надо дать человеку поплакать. Разумовский очень давно не плакал. Он вообще редко плакал, потому что рано привык, что это бессмысленно. Это ни к чему не приводит. Даже когда он узнал про Олега (он все еще не может про это думать), он почти не плакал. А какой смысл? Слезами горю не поможешь. Он просто пошел работать и работал, пока не отрубился от усталости. Работа тоже не помогала с горем, но в ней смысл был. «Горе мое горькое, горькое, невкусное». Сейчас он плачет так, будто пытается наверстать за все эти годы. Он рыдает, как никогда в жизни. Он плачет, пока буквально сил не остается. И только когда перестает плакать, понимает, что теперь в душе есть место для чего-то еще, что то отупение, которое он принимал за свое обычное эмоциональное состояние, было просто этим самым никому не показанным, не проступившим горем. На душе у него тихо и пусто, как в новехоньком доме, который еще только ждет жильцов. Олег прилетает почему-то сначала в Москву, его долго треплят там по инстанциям, потом выпускают свободным человеком. Они даже говорят по телефону, но Сереже все равно не верится. Олег приезжает на поезде, и Сергей встречает его на вокзале. Поезд прибывает рано утром, Гром вызвался проводить его туда до работы: видно, боится, что Сережа от нервов на Московском вокзале потеряется. (Разумовский может, вообще-то, так что он Грому благодарен). Сережа дергается, Игорь спокоен и собран. Перед Громом еще целый тяжелый рабочий день, а он торчит тут, и если бы нимбы раздавали за долготерпение, Игорь бы первым его получил. Сергей видит Олега и просто стоит, пока Олег не замечает их и тоже почему-то останавливается. Олег высокий (Сергей забыл уже, какой Олег есть), с лопастой бородой, загорелый и непривычный, в дурацкой черной куртке и с сумкой через плечо. Ее ремень неловко съезжает по руке, и Олег ставит сумку на землю. Стоит и смотрит на Сережу. А Сережа просто стоит и смотрит на Олега. Он пытается снова вписать Олега в свое видение мира. Пытается охватить взглядом и наглядеться во все глаза. Олег молчит. Сережа тоже молчит, Игорь легонько тыкает его в бок: - Ну ты чего? Иди к нему уже. - Не могу, - шепчет виновато Сергей. - Ноги не идут. Они и правда не идут. Он не знает почему. Он не может двинуться с места, а может только смотреть на Олега. Гром тяжело вздыхает, коротко выругивается, подхватывает Разумовского на руки и небрежно тащит его эти пару метров. Тупо протягивает Сережу Олегу, как кулек с покупками. Олег неловко подхватывает его, недоуменно морщится, словно сам еще не очень осознал, что происходит. Игорь что-то говорит: то ли им обоим, то ли только Олегу, но Сережа уже не слышит. Счастье, к которому он так боязливо присматривался, начинает его заполнять, как гелий воздушный шарик. Он успевает только подумать, что еще не решил насчет Юли и Димы — наверное, отправит Диму в тур по Италии или куда там Дима хочет, а Юле нароет какую-нибудь сенсацию или накупит ей оборудования для съемок — но вот в квартире Игоря он точно сделает ремонт. Он еще не знает как. Подговорит Пчелкину, пусть устроит ему секс-марафон на неделю или что-то такое. А потом на Сережу обрушивается счастье, и он больше не в состоянии думать, он только может быть, здесь, на Московском вокзале, а рядом с ним Олег, и Олег тоже есть, и этого хватит, этого достаточно, и больше ничему тут нет места, ни скорби, ни горю, ни выпавшим розеткам. (1) Дорогая, напомни никогда тебя не злить или никогда не попадать в число твоих бывших, которые тебя разозлили. ...нашли твоего парня... ...постараюсь связаться с тобой...