комната, пропахшая бензином.

— ты меня вообще слышишь? — злой голос рёгудзе заставляет такемичи вжаться в стену, но сам манджиро даже глазом не ведёт. — майки, мать твою, так и собираешься игнорировать меня? я же говорил, говорил не один раз, что мы не преступники, мы гопники! кто, кто мать твою просил в это лезть? — в это влез я, а не свастоны. — спокойным тоном отвечает парень, отводя взгляд к окну. там, под покровом ночного города, тьма плыла медленным ручьём, струилась по закоулкам, пробираясь прямо в комнату, пропахшую бензином. — дракен, это моё решение. либо принимай это, либо забудь обо мне. я уже выбрал этот путь в своей жизни. — вот так, значит? — кен усмехается нервно, ударить парня хочется, сильно так, дать затрещину, но холодный, безразличный взгляд сано бьёт куда сильнее. — по-твоему шиничиро был бы доволен, узнай он о том, что ты решил сделать это? а эма? смог бы посмотреть им в глаза? — ни шиничиро, ни эмы тут нет. только мы. — сано спиной на стену опирается и смотрит в глаза прямо. — завтра утром я поеду на первый же заказ. а вечером свастоны будут распущены. видишь, их это не коснётся. — но это коснётся тебя, майки! — регуджи злится, бьёт прямо в сантиметрах от лица манджиро, так, что трещины по стене идут. — я не хочу, чтобы ты стал преступником, майки! мы можем жить и без этого дерьма, сам ведь говорил, что мечтаешь о тихой, семейной жизни! не уж-то за пару лет я настолько стал безразличен тебе? — усмехнулся печально кен. сано взгляд отводит, но перед этим, буквально на пару секунд, регуджи кажется, что в них впервые за вечер мелькнуло что-то большее, чем ничего. — да. я не знал, как сказать тебе это, но я теперь ничего не чувствую к тебе, дракен. ни как к парню, ни как к другу. ты для меня словно чужой. — голос у майки всё также холоден. слова его, подобно яду, пробирают по всем органам, сжигают заживо, внутри точно что-то медленно умирает. — ничего, значит. — рёгуджи убирает кулак, смотрит на светлую макушку, на отросшие корни и растрепаную причёску. — тогда у меня, видимо, и права нет тебя уговаривать, да? — прекрати уже. это выглядит жалко. — заткнись. — дракен за волосы хватает, в глаза себе посмотреть заставляет. — я вижу, что ты лжёшь майки. прекрати. я хочу, чтобы ты был честен со мной. если сейчас, глядя мне в глаза, скажешь, что мои слова для тебя пустой звук, то я уйду. — уходи, кен. ты мне больше не нужен. *** — ты ведь умеешь держать язык за зубами? — рёгуджи идёт медленно, каждый шаг давался всё тяжелее. старый домишка и пропавшая бензином комната уже далеко позади, но выдавить из себя хоть что-то получается только сейчас. — ага, — кивает быстро такемичи, впервые, кажется, совершенно не зная, что нужно сказать. — так вы..? — да. мы встречались последние полтора года. но, как видишь, сегодня всё кончилось. — рёгуджи взгляд поднимает. а там луна, такая большая и такая далёкая, но, кажется, даже она ближе майки всего полчаса назад. а ведь не всегда так было. кенчик точно помнит, как майки, разадоренный сестрой, быстро и резко признавался ему, краснел и смотрел в глаза прямо, угрожая, что в случае отказа выгонит дракена из свастонов. помнит, как впервые неловко и растерянно целовались в храме после собрания, как были застуканы за этим мицуей. помнит и первую ссору в отношениях, как майки, ревнивый до жути, ударил дракена за признание от какой-то девчонки. а дракен в ответ. хах, это у них неизменно. — эй, дракен.. не всё ведь ещё потеряно, ты чего? — такемичи растерянно и удивлённо смотрит на рёгуджи. такемичи видел слезы дракена во второй раз в жизни. *** — прости.. прости меня. взгляд у майки пустеет. один. он вновь абсолютно один, лишь под пристальным светом луны, что была подобна последнему лучу юного сердца в кромешной тьме. манджиро не жалеет. но съезжает тихо по стене вниз. до заказа ровно семь часов. до конца эпохи свастонов двадцать. он оставит оставит дракена. оставит его, живым и невредимым. пускай хоть у него что-то сложится, пускай хоть на его похороны майки не придётся идти. и плевать, что губительно больно. нужно лишь перетерпеть. перетерпеть. всю жизнь перетерпеть.