Фантом.

      Если когда-то вам доведется услышать от меня слова о том, что человек - бесчувственен и холоднокровен, и сердце, и душа его давно очерствели под заточкой серых мегаполисов, то и внемлите мою историю, въевшуюся под кожу не хуже, чем это жестокое, но правдивое (а все мы осознаем, что оно так и есть) высказывание, найденное мной как раз после того рокового часа. Это был всего лишь единичный случай; возможно, случись он с другим - он бы и не запомнил, не предал значения, посчитал бы это рутиной, и я бы ужаснулась этому человеку так же, как ужасаюсь себе.       Я помню, как открывались двери троллейбуса, разъезжались в стороны, изрыгая из проходов людей на конечную остановку, и в их бушующей толпе были и я, и моя спутница-подруга. Как и любые девчонки, мы болтали - конечно, я не вспомню о чем, ведь девочкам свойственно обсуждать что-то несущественное между собой, гогоча и кривляясь, как вы, вероятно, могли наблюдать. Народ медленно рассасывался в стороны, как то любят говорить, "по своим особенно важным делам", ведущих неприменно из небольшого переулка, откуда уже отчаливал покинутый нами транспорт, закрывая двери за новыми бесконечно сменяемыми друг другом пасажирами. Не отрекаясь от человеческой масовки, мы с моей подругой направлялись по своим не менее важным делам - кафе, магазины; все то, зачем рядовой житель приезжает в центр величественной столицы на своем неимоверно скучном досуге, чтобы разбавить его чем-то новеньким, повторяющимся в своей схеме неделю за неделей.       И именно тогда я увидела его - так обычно пишут о первой любви, о прекрасном мужчине в романе, о том самом принце на белом коне... - но он, он всего лишь мальчик. Сидящий в летнюю прохладную погоду с гуляющим промеж зданий ветром на скамейке у криво заколоченного столба расписаний, он был словно белым пятном на маслянной картине сумбурной жизни городской крысы. Руки у него были скрещены, а голова совсем чуть-чуть наклонена вниз, словно прискорбно, и сам мальчик, его как будто не было на скамейке, он был незримым фантомом для себя и для проходящих мимо него бесчисленных людей, даже не смотрящих в его сторону и увлеченных крысьим бытием. А я посмотрела, и взгляд мой зацепился за него, ощущая нечто, что сложно сказать словом, но можно понять единым взглядом, заподозрившим что-то...       Я проходила прямо перед ним, подруга моя жужжала над ушами о девчачьих вещах, а я смотрела эту длительную до бесконечности секунду на мальчика-призрака. В какой-то момент этой бесконечно-длительной секунды, словно в завершение напряженной сцены, из его сухих, смотрящих сквозь людей глаз выбежала единственная слеза. Такая горькая, такая болезненная, она стремительно направилась к бледной скуле и там замедлились, трагично продолжая свой путь по щеке каменного мальчика до его подбородка, оставляя за собой влажную дорожку. И ведь его лицо оставалось таким отстраненным, прозрачным, но маленькая соленая капля, невольно упавшая, когда тот сморгнул, кричала всему миру "мне больно!". "Что-то так сильно ранило его" - думалось, но он сидел один, на скамье, вокруг проходили десятки людей и всем было до ужаса безразлично на этот болезненный крик, ведь этот крик был таким же фантомным, неслышимым, как и сам несущий мальчик на этой несчастной скамейечке у остановки. Я бы хотела сказать, ах, как хотела! - что лучше тех слепых до чужого горя прохожих, но мой взгляд, наполненный слишком малой долей сочувствия, беглый, занявший всего мгновение, мои поджатые в сожалении губы продлились так же недолго, как и падение прискорбной слезинки. Я прошла, прошла мимо, и меня тут же охватило то, о чем глупые и слепые люди заботились ежедневно и не переставая придаваться самим себе в своих ничтожных нуждах.       И я такой же человек, как и тот, кто прошел мимо мальчика-призрака. И будь на этом свете Бог, то перед ним, способным на большее сострадание, чем человек, я бы несла огромнейший грех, сдавливающий мою глотку вновь и вновь, как ошейник, не дающий забыть одно единственное неизменное, я - человек.