lost

      Кровь из носа так и хлещет, а Казутора будто бы и вовсе находится не здесь. Не в этом месте, не на этой планете, не в этой жизни.       — Ублюдок, я тебя прикончу здесь и сейчас.       У него нет ни улыбки на лице, ни намёка на веселье. Намёка на жизнь здесь, также, нет.       Глаза его пустые, бледно-желтые, почти мёртвые. Они смотрят на лицо, с перепачканным кровью подбородком. Глаза у этого лица закрыты, он не дышит, кожа бледная и очень холодная. Кровь из носа капает на чужую одежду, но парень не собирается прикрыть свой нос хотя бы пальцами, со слезами на глазах продолжая смотреть на лежащего на земле парня. Казутора не прикрывает нос и тогда, когда из него льёт так, как из крана, дающего холодную воду, чтобы напиться ею во время сушняка. Слёзы текут по побитым щекам Ханемии, а дрожащей рукой он тянется к щеке черноволосого.       — Кейске… — шепчет он, подушечками пальцев чувствуя холод чужой кожи, пробирающий до дрожи.       Казуторе хочется свернуть себе шею. Выколоть глаза, сломать руки и ноги, разлагаться в могиле — в гробу, который находится в сырой, холодной — как кожа Баджи Кейске — земле.       Шум полицейских сирен разрывает уши. Казутора не убирает руки от чужой щеки, всё также смотря на труп восхищённо-ужасающимся взглядом.       Восхищённо — потому что именно Баджи Кейске был с ним в трудные минуты. Именно он заботился о нём, помогал, поддерживал, веселил. Крепко обнимал, целовал в лоб. Писал ему письма, пусть и корявым и непонятным почерком, но писал ведь. Старался. Для него старался. Чтобы тот помнил, что он нужен. Чтобы тот не забыл, что такое тепло — пусть и не материнское или отцовское.       А ужасающимся — потому что он всё потерял. Всё до последнего. Нет больше ни поддержки, ни веселья, ни заботы, ни тепла. Только холод — холод, дающий отрезвляющую пощёчину, напоминая о том, какое же он ничтожество.       Баджи бы возразил и подрался с этим холодом. Потому что Казутора очень дорог ему.       Внезапный дождь кажется вполне нормальным. Холодные капли кажутся для Казуторы теплее, чем кожа мёртвого друга, которая не согрелась даже под его пальцами. Холодные наручники, сковывающие его разбитые руки, тоже кажутся тёплыми.

Я повёлся на тот обман. Легко. Ты предан был, я думал, что ты лгал. В те моменты, я не понимал. Не ценил, не дорожил. А потом — всё понял вмиг, когда холод твоей кожи меня приморозил. Ты холодный, как первый снег. Не весеннее ты солнце — тепла ты больше не подаришь. Не улыбнёшься, не расскажешь. Но ты оставишь. Одного. Без писем. Без объятий. Без смысла жизни для меня.

Меня никто теперь не встретит. Не навестит, не пожалеет. Ты уже там где-то в небе? Простишь меня? Я сожалею.

Ты уже так далеко, а я всё ещё стою. Я всё ещё прикован к земле ногами.

Напиши письмо мне с неба, может? Ты расскажи хоть что-нибудь. Ответь. Я стою. Роняю слёзы. Ты простишь меня? Я на это даже не надеюсь.

И перед тем, как уложиться спать, луна светит мне в окошко, ослепляя. А с моих губ слетают всхлипы и я почти давлюсь своим каждым словом: я по тебе скучаю, Баджи Кейске.