Не плачь

      Москва безнадежно встала в девятибалльную пробку: пятничным вечером всем непременно нужно добраться до места назначения и непременно первыми. Пока таксист щелкает радиостанции в поисках той, которая скрасит ожидание, женщина на заднем сидении стряхивает пепел в приоткрытое окно.       Двадцать девять лет её вредная привычка оставалась в воспоминаниях давно минувшей юности, но позавчера, оплачивая покупки на кассе, её голос дрогнул. "И пачку Richmond, пожалуйста". Уже дома, на балконе, Ирина украдкой выкурила первую сигарету, за которой последовали ещё две. Цветы, подаренные на юбилей, спустя неделю после торжества разили свежестью и благоухали, но радовать глаз им было не суждено. Ко всем подаркам того дня прибавилась глубокая кома будущего супруга, который чудом выжил после падения с лестницы.       "Чëртов дом, чëртов юбилей, чëртов Алеников", — из раза в раз повторяла Ирина Алексеевна. "Будет теперь смотреть под ноги!" Она ещё долго будет упрекать его в неосторожности, злоупотреблении алкоголем и испорченном празднике, который был устроен без её согласия. И Павлова обязательно напомнит Анатолию, что некрасиво бросать невесту перед свадьбой. Когда он проснётся. Если он проснётся.       На лобовое стекло падают крупные капли, но дворники сгоняют их прочь, освобождая обзор на впереди стоящий автомобиль. Газ из выхлопных труб медленно поднимается вверх, окутывая пробку в неподвижное облако багряного цвета. Минута и навигатор обновляет данные по поездке. Оставшиеся семьсот метров таксист думает проехать дворами, но теперь уже никуда не свернуть, ни одна из полос не двигается с места. Мёртвая пробка. На механический голос "время в пути составит тридцать минут", таксист тяжело вздыхает.       У женщины заканчивается терпение, её время слишком ценно, чтобы бездействовать, поэтому, передав водителю тысячную купюру, Ирина выпрыгивает из машины. Закутавшись в тёплый шарф и отвернувшись от ветра, она шурит глаза и понимает, бежать до больницы придется сквозь неутихающий дождевой поток.       Её ноги скользят по льду, покрытому слякотью, и несколько раз разъезжаются в стороны. Ирина бежит: без шапки, зонта — днём передавали, что дождя не предвидется, бежит со всех ног.       Войдя с морозной улицы, Ирина отряхивает с пальто воду, спеша поскорее накинуть халат. Регистратор устало улыбается коллеге, которая тремя часами ранее была отправлена домой под угрозой увольнения. Сил смотреть на то, как Павлова кругами ходит вокруг больничной палаты, у её подчинённых не осталось.       Лифт, третий этаж, один поворот направо, затем прямо тридцать восемь шагов. Она слишком хорошо знает дорогу до реанимации, чтобы позволить себе отвлекаться на капли, стекающие с мокрых волос на халат. Суматоха у знакомых дверей не сулит ничего хорошего, поэтому Ирина делает шаг назад в надежде, что сегодня ей не придется услышать страшное известие, означающее конец всему. Может быть, завтра или через неделю, когда хирург подготовится к неизбежному событию и перестанет обвинять себя за случившееся, она примет утрату.       Из дверей показывает доктор в цветастой шапочке, который лично просил начальницу приехать, как можно скорее. — Ну! Говори..те! — Охрипшим голосом произносит Павлова. — Умер, да? — Сплюньте, Ирина Алексеевна, — Олег Михайлович с блеском в глазах уже знает, какая новость будет следующей. — Что? — Женщина обязательно посмеëтся над шуткой, но как-нибудь в другой раз. В менее трагичный момент. — Очнулся.       Желая лично убедиться, что недельный кошмар подходит к счастливому концу, Ирина заходит в палату. Многочисленные аппараты, обеспечивающие поддержание жизненных показателей, издают противный писк. Анатолий поворачивает голову на посетителя, слабо улыбаясь. — Не плачь, — отрывисто шепчет Анатолий, когда она накрывает его руку своей. А слезы сами собой наворачиваются на глазах. — Я тебя люблю.