Моя кукла на одну ночь

Сумерки тихо опускались на город – на спокойную Флоренцию, жизнь в которой шла размеренно и однообразно. В своих жилищах люди зажигали свечи, из-за чего из окон лился приятный свет, который навеивал ощущение домашнего тепла и защищенности. Эцио Аудиторе в один день потерял все это. Сейчас он в своей родной Флоренции был чужим и Флоренция была ему чужой. Эцио бежал по низким крышам приземистых домов, перепрыгивая с одной на другую, и узнавал эти витиеватые улицы, узнавал людей, которые гуляли ими, и все это было ему близким. Парень мягко опустился с крыши на землю и быстро пошел знакомой дорогой. Рубашка под одеждой ассасина неприятно прилипла к вспотевшему телу, но это волновало его меньше всего, он продолжал бежать, чтобы вскоре постучать в знакомую дверь, которая была одной из немногих, что еще открывались перед ним в его чужой Флоренции. *** Леонардо да Винчи, этот талантливый художник и изобретатель, сегодня чувствовал себя куском дерева, который не способен думать и тем более творить. Он был огорчен тем, что случилось с семьей Аудиторе: Мария Аудиторе, бывало, покупала у него картины и очень хорошо к нему относилась. Леонардо снова и снова принимался чертить какое-то мудреное изобретение, но делал это без особого рвения, а потому вскоре пропадало всякое желание продолжать. Когда он, наморщив лоб, в очередной раз склонился над чертежами, в дверь постучали. Удары, которые вскоре снова пришлись на крепкую дверь, были быстрые и сильные, точно позднего гостя преследовали черти. Леонардо рванулся к двери и растворил ее, с недоверием всматриваясь в лицо, скрытое под капюшоном. «Эцио?» - глаза художника удивленно распахнулись, и он отошел в сторону, впуская юношу в дом. «Садись», - Леонардо кивнул на стул рядом с его рабочим столом, и молодой, еще не состоявшийся ассасин буквально упал на него. Он выглядел опустошенным, хотя, впрочем, удивляться тут нечему. Художник никак не мог узнать эмоции, которые испытывал Эцио, так как его глаза вместе с доброй частью лица были скрыты под тенью от капюшона. «Я могу тебе помочь?» - Леонардо хотел встретиться с ним взглядом, но тот даже не повел плечом в ответ на его вопрос. Между ними зависло молчание, и да Винчи на миг показалось, что перед ним хорошо сделанная под человека кукла, а не живой и теплый парень. Когда же Эцио все-таки поднял голову и устремил свой взгляд прямо на изобретателя, интерес Леонардо сменился тревогой. Глаза темноволосого парня были наполнены страхом и болью; юноша искал поддержку, искал человека, который бы смог обеспечить ему ту безопасность, которую он так неожиданно потерял. Перед Леонардо да Винчи уже стоял этот совсем еще юный парень. Он был очень напуган, а его тело бил легкий озноб. За ним охотились, за его голову обещали награду, и ему не было где укрыться. Изобретатель не хотел брать на себя ответственность и рисковать, скрывая по чистой случайности выжившего Аудиторе. Он жалел юношу, ему нравилась его семья, но он не мог сказать, что был их другом. Почему же тогда Эцио пришел к нему? *** Ассасин смотрел на Леонардо и, словно утопающий, искал на его лице хоть бы тень эмоций, которые бы дали знать, что ему помогут. В его маленьком разрушенном мире, темном и угнетающем, художник был единственным нетронутым теплым, но не обжигающим огоньком. Юноша, резко дернувшись, поднялся было со стула, чтобы угодить в объятия друга, но в последний момент остановился. Он стоял и просто смотрел в глубокие светлые глаза, и он снова чувствовал себя утопающим, и ему казалось, что было бы проще красоваться на виселице рядом с братьями и отцом. *** «Ах, этот пылкий и самоуверенный юноша, сейчас такой беззащитный и безмерно дрожащий, чего он ожидает от меня?» - мысленно обращался к себе изобретатель, и ему не хватало жалости (смелости?), чтобы, откинув все на свете на второй план, стать этой ночью надежным убежищем для ассасина. Он слегка неуверенно притянул парня к себе и крепко обнял, стараясь унять его дрожь и страх. Поначалу Эцио застыл в его объятиях, словно не мог поверить в происходящее, а после ткнулся лбом в плечо своего друга. Сейчас он был похож на ребенка, и Леонардо хотелось его вот так обнимать не только эту ночь, но и следующую, а, может быть, и каждую. Ему казалось, что ассасин даже пахнет страхом. Да Винчи осторожно отстранился от Эцио под вопросительный взгляд последнего и, чтобы тот снова не начал переживать попусту, сказал: «Поднимайся наверх, там ты сможешь переночевать,- а когда Аудиторе хотел что-то возразить, добавил: - Это ты пришел ко мне в дом, не забывай». Ассасину ничего больше не оставалось, кроме как послушно пройти в спальню изобретателя, чтобы вскоре, сняв верхнюю одежду, дать отдохнуть хотя бы телу. Когда Леонардо тихо вошел в комнату, Эцио сидел на краю кровати, спрятав лицо в ладонях. На миг да Винчи даже подумал, что тот беззвучно плачет, и он подошел к юноше, коснулся рукой его плеча. Юноша поднял голову и устремил свой взгляд на художника, и во взгляде этом была опустошенность. И художник, наплевав на рамки и поддаваясь порыву, прильнул своими губами к губам ассасина, от чего он дернулся в другую сторону, недоуменно смотря на да Винчи. «Эцио… - Леонардо как можно нежнее обнял Аудиторе. - Тише, я не обижу тебя». Он словно разговаривал с перепуганным щенком, который мог убежать от резкого движения, не того тона. Изобретатель боялся его спугнуть. Леонардо осторожно уложил парня на спину, нависая над ним сверху и при этом ожидая, что его оттолкнут и усыпят первыми пришедшими на ум ругательствами. Но Эцио доверчиво лежал перед ним: в распахнутой на груди рубашке, с распущенными каштановыми волосами; красная лента, словно ядовитая змея, лежала рядом на белых простынях, и рядом с ней лежала кукла, сделанная под человека: этой ночью его, Эцио Аудиторе. Да Винчи кончиками пальцев коснулся к его нежной коже на шее, провел ими воображаемую дорожку к ключицам. Он на минуту задержал свой взгляд на них, но ему показалось мало того, что представлялось его взору, и он потянул за нижние края рубашки вверх, медленно снимая ее и все больше оголяя впалый живот; Аудиторе послушно вытянул руки, позволяя снять одежду и словно проговаривая: вот он я, теплый и такой близкий, и я полностью тебе доверяю – ведь ты меня не обидишь. Леонардо хотел изучить каждый сантиметр этого бледного тела, каждую неровность, где выступала кость, упираясь в упругую кожу. Он нежно поглаживал бедро ассасина, все еще боясь спугнуть его, хотя к тому, что было раньше, уже было поздно возвращаться. Рубашка лежала где-то у изголовья кровати, свисая к полу, и вскоре к ней должны были отправиться штаны. Живот Аудиторе ритмично поднимался и опускался после, показывая, как тяжело ему дышать, и если бы не это… Кукла? Пальцы не слушались изобретателя и никак не хотели справляться со шнуровкой на штанах Аудиторе, путаясь и потея. Тот сначала покорно ждал, но вскоре устал и коснулся своими руками запястий художника, останавливая его и желая сделать все самому. Казалось, будто прошло не меньше часа, когда Эцио опустил штаны, слегка оголяя пах, и Леонардо, не заставляя себя ждать, протянул руку, чтобы вскоре коснуться еще мягкого пениса. Художник обхватил его пальцами, медленно скользя по его длине и приятно осознавая, что реакция на его действия появилась немедленно. *** Переживания Эцио не покинули его, но отошли на второй план и пока молча наблюдали со стороны. Страх и боль так и остались с ним, точно верные спутники, - он понимал, что они скоро снова нанесут удар, это было только вопросом времени. Сейчас ассасин ощущал внутри себя пустоту, которой совсем немного не хватало силы, чтобы затмить пульсирующий клубок тепла в его паху. Леонардо хотел сделать Аудиторе приятно, и у него это получалось: из уст юноши вырвался тихий стон, когда его член оказался во рту художника. Эцио положил свою руку на его макушку, чуть надавливая, желая проникнуть глубже в эту влажную теплоту. *** Леонардо скользил губами по упругому пенису ассасина, который к тому времени стал горячим и твердым. Его рука все время лежала на голове да Винчи, то и дело слегка сжимая светлые волосы; когда же Эцио сильнее прежнего толкнулся бедрами, изобретатель отстранился и поднялся с кровати. Юноша было потянул к нему руку, приподнимаясь, чтобы остановить его. Но Леонардо никуда не уходил. Луна, что заглядывала в окно, освещала взъерошенные волосы художника, смятую рубашку (которая минутой позже отправилась на пол), штаны на ослабленной шнуровке (они, брошенные куда попало, потерялись в ночной темноте где-то, наверное, в углу комнаты). Аудиторе смотрел на обнаженное тело изобретателя впервые и, возможно, в последний раз. Леонардо, как и он, понимал, что то, что происходит сейчас, не распространится на завтра и задержится только на промежуток длиною в эту ночь. Да Винчи снова навис над Эцио, склонив голову, чтобы коснуться обветренными сухими губами его уха и одаряя его едва ощутимым поцелуем. Рука юноши опустилась к паху, нащупав пенис; направляя себя, Аудиторе начал медленно и осторожно проникать в художника. Да Винчи, взяв инициативу в свои руки, стал насаживаться на член; он скривил губы от неприятных ощущений, но они вскоре прошли: ассасин был далеко не первым его любовником. Леонардо вильнул бедрами и прижался губами к крепкой шее Эцио, после кусая и целуя кожу на ней невпопад к толчкам юноши. Их руки, влажные от пота, переплелись на миг, но, скользнув, снова оказались на смятой простыне. Ассасин прижал к себе художника, чтобы обладать им целиком и полностью этой ночью; он впивался пальцами в его ягодицы, желая проникнуть глубже; он вдалбивался в податливое тело, которое то и дело извивалось над ним; он впивался поцелуем в его губы, кусал их и чувствовал укусы на своих губах. Они близились к апогею: Леонардо быстро скользил рукой по своему члену, подаваясь навстречу сильным толчкам Эцио, который к тому времени забыл о том, что еще совсем недавно немыслимо пугало его, и все ощущения которого были сведены к одному. Леонардо, не в силах больше терпеть, кончил на живот Аудиторе; тот тоже был на грани. Вскоре да Винчи ощутил, как внутрь него излилось горячее семя под громкий стон ассасина. Леонардо смотрел, как тяжело дышит его любовник, и сам не мог привести в порядок свое сбивчивое дыхание. Тихо, словно боясь потревожить саму ночь, художник поднялся с члена Эцио и прилег рядом на бок, подперев голову рукой. Юноше нужна была разрядка, и он получил ее сполна. Сейчас, наверное, он ставит на места мысли в своей голове, у него закрыты глаза, поэтому сложно понять, о чем тот думает. Да Винчи даже удивился, когда Аудиторе одарил его взглядом, считая, что он всецело погружен в себя. Взглядом, в котором снова читался какой-то щенячий страх, но в этот раз вперемешку с безграничным доверием. Эцио, видимо, не увидев во взгляде Леонардо никакого запрета и отстраненности, прильнул к нему, прижимаясь; в этом было что-то детское. Художник нежно гладил юношу по голове, прижимая к себе в порыве подарить ему столько заботы, сколько мог за то короткое время, которое оставалось до утра. *** Художник проснулся от того, что солнце, пробираясь из-за крыш, упрямо светило ему в лицо. Он быстро отвернулся и хотел было по привычке укрыть голые плечи одеялом, которое часто уползало куда-то к уровню бедер, но, вспомнив события этой ночи, открыл глаза. Вторая половина кровати была пуста. Да Винчи поднялся на кровати, осматривая комнату. У изголовья кровати не лежала знакомая до боли одежда. И, что не удивительно, было распахнуто окно, от чего сложилось впечатления, что из его окна вылетела птица, которой суждено любить небо больше всего на свете и которую никто не вправе за это судить.