Знаешь?

***

Твои волосы пахнут летним дождем. Не знаю, как я здесь оказался. Я стоял только что на маковом лугу: первые утренние лучи ласкали осторожно кожу, волосы трепетали на ветру, а вокруг до самого горизонта горело красным дикое цветочное поле. Где-то за спиной полнился шорохами еловый лес, и терпкий аромат хвои витал почти осязаемо в прохладном, не успевшем еще прогреться воздухе, но я не оборачивался. Я глядел вперед в страхе отвести взгляд, не решаясь шагнуть, забывая дышать. Казалось, пошевелись я хоть на миллиметр, и большие, набухшие от росы бутоны сгорят дотла, обратятся в пепел, а поле это, оскорбленное моей неосторожностью, больше никогда не покажется. Но я в своей постели — в небрежном ворохе из одеял и подушек — и снова замираю нерешительно. За окном воет протяжно ветер, и ветки бьются о стекло, только мне совсем не холодно. Тепло твоих смеющихся глаз согревает, обжигает даже сквозь темноту морозной октябрьской ночи. Матрас прогибается под весом, одеяло спадает с плеч. Ты улыбаешься. Я в жизни не видел ничего красивее. В груди тесно. Кровь набатом стучит в висках, пальцы дрожат в предвкушении, и меня тянет магнитом вниз, почти против воли — но какой смысл сдерживаться? Ты и не думаешь отстраняться, позволяешь нависнуть сверху, сжать тощие бедра между колен. Такое доверие — опасная штука, Дэм, никогда в голову не приходило? Я его не достоин, только не в эту секунду. Тебе не известно, что я собираюсь сделать; ты глядишь снизу вверх так же, как глядел тогда в раздевалке — открыто и как-то по-странному ранимо — и разметавшиеся после сна пряди темнеют на белой подушке, и обнаженная шея на ощупь словно бархат, и с губ вот-вот сорвется: — Эй, иди сюда. Желудок сводит от накатившего стыда. Я не жду, пока ты обнимешь, тянусь сам. Стискиваю пальцы на талии — никуда теперь не денешься — утыкаюсь лицом куда-то в ухо и, навалившись всем телом, выдыхаю нарочно горячий воздух в мягкую кожу прямо под мочкой. У тебя нет ни единого шанса. Тело подо мной, сильное, но податливое до одури, еле заметно вздрагивает. Твои волосы пахнут так причудливо, будто чем-то родным, но недосягаемым. Пахнут домом, которого никогда не было. Пахнут… тобой. Мечтаю смутно провести так всю ночь — просто вдыхая жадно, пытаясь губами нашарить пульс на гладкой, разгоряченной шее. Дергаешься, только сбросить не пытаешься. Это ты зря, Дэм, я ведь сам не смогу остановиться… — Ч-что ты делаешь? Вот оно. Начинается. — Не знаю. А что бы ты хотел, чтобы я сделал? — В смысле, чего бы я хотел? Ты долбанулся, что ли? Сводишь непонимающе брови, храбришься и играешь в возмущение, но уши заливает румянец, а ладони упираются опасливо мне в грудь. Только какой от этого толк, Дэм, если ты все равно не оттолкнешь меня? Знаю, что не оттолкнешь. Ты никогда не отталкиваешь. Сминаю в кулаках футболку, дергаю грубо наверх, через голову, пока ты не успел очухаться. Она такая растянутая, словно безразмерная, что не приходится даже особо стараться, вытряхивая из нее твои конечности. Тонкие, изящные черты в лунном свете кажутся эфемерными, словно вытесаны из тумана, словно вот-вот рассеются, улетят в осеннюю даль вместе с ветром. Если только не сдержать. Если не дотронуться. Обвожу ладонью, не стесняясь: алеющие скулы, гладкий, без намека на щетину подбородок, кадык — судорожный вдох — ключицы — испуганный взгляд из-под полуопущенных век — линия плеча, загривок — задушенный полустон. Весь трясешься и комкаешь пальцами простыню, зажатые между моих ног бедра подрагивают и мышцы живота напряжены — стройный и упругий, словно натянутая в арфе струна, ласкаемая рукой мастера. Моей рукой. — Тэн-нэ… Зачем ты…? Ты не можешь сопротивляться. Какой же я подонок. В реальности ты, наверное, давно бы уебал мне — могу представить во всех деталях твое вытянувшееся, краснеющее от досады лицо, сжатые добела кулаки и разочарование в горящем взгляде. Ты и сейчас смотришь так, словно я тебя предал, вот только сопротивляться все равно не можешь. Не здесь. Не со мной. Здесь я господин, и я единовластный правитель, и заставить хотеть этого искренне мне не по силам почему-то даже в собственном сне, зато я всегда могу тебя заставить. Так, как это делал Кица — или хуже. Гораздо хуже. Ты не можешь сопротивляться, так чего же ждать от меня? Я поплыл от одной твоей улыбки. Глупый слабовольный Тэнэ. Одеяло стянуть несложно, хоть ты и хватаешься за него, как за последнюю надежду. Оно летит на пол вместе с моей футболкой, и вот сейчас ты мог бы убежать, Дэм, мог бы ударить под ребра или головой в подбородок. Мог бы скинуть, подмять под себя, разбить лицо в кровавый фарш. Вместо этого ты смотришь как-то обиженно и, отползая к спинке кровати, шепчешь: — Да что с тобой такое? — Не бойся, я… Будет приятно… — Что ты несешь, идиот…? У тебя сильные ноги — худощавые, но сильные. Тело настоящего спортсмена. Только когда я протискиваюсь между ними, впиваюсь пальцами в кожу на внутренней стороне, ты как будто совсем не стараешься. Они расходятся так легко, обрамляют несмело талию, и твои ладони пытаются прикрыть бугор под тонкой тканью шорт, но, боже, Дэм… Ты ведь этого хочешь. Прекрати отрицать, ты хочешь этого не меньше меня. — Стой! Куда ты…? — Я… Прости, я только потрогаю… — Ублюдок, когда я разрешал тебе трогать? Ты и не разрешал. Легче просить прощения, чем позволения, так ведь? Я спятил, спятил окончательно, и этот сон я больше не в силах контролировать. Ты стонешь. Я задыхаюсь. Коленки врезаются с силой в бока, пальцы царапают кожу на лопатках в попытке ухватиться хоть за что-нибудь, твое лицо совсем близко, а губы… Губы влажные и мягкие, и двигаются навстречу, распахиваются послушно от простой неумелой ласки. Голова кружится. Мне нечем дышать. Знаешь, Дэм… Я хочу тебя до сумасшествия.

***

Ты всегда засыпаешь в конце. Растекашься расслабленно по подушке, мягкий и растрепанный, такой уютный — полнейшая глупость. Как будто бы ты смог так спокойно уснуть в моем присутствии. После подобных фантазий… разве я заслужил тебя такого? Отворачиваюсь к окну. Я знаю, что нет. При всех своих недостатках ты представляешься отчего-то безукоризненно прекрасным, будто сказочным — единственное яркое пятно на карте моего нелепого существования. Кто осмелится замарать его, испачкать тощими пальцами в вечных ссадинах и этими сухими, потрескавшимися на ветру губами, накрыть своей серой неловкостью все твои улыбки, все твое доверие. Всю эту искреннюю, как бы между делом проявленную заботу. Я ни за что не решился бы на это в реальности. Зато во сне… Хочется коснуться — до зуда в ладонях. Коснуться в последний раз твоих волос, ощутить прохладную мягкость на кончиках пальцев. Проснувшись, уже и не вспомню, каково это, только сейчас все кажется до ужаса реальным, а ты все еще сопишь мирно у меня за спиной: дыхание щекочет теплыми волнами затылок, а жесткая коленка упирается в бедро. Как будто так и нужно. Разлепляю с трудом тяжелеющие веки. Очертания комнаты в полумраке серые, расплывчатые, но небо за окном чуть подернуто розовым. Видимо, занимается рассвет. Тянусь слепо к твоей макушке, чтобы погладить или зарыться по-хозяйски пальцами — мне все позволено. Касаюсь подушки и шарю нетерпеливо, только… Она холодная. Холодная и пустая, и пахнет травяным кондиционером. Тобой не пахнет. Когда я успел проснуться? А Дэм… Что мне снилось? Кажется… я снова сделал это с тобой. Смутные образы пляшут в голове, утекают сквозь пальцы — в этот раз я запомнил лишь обрывки разрозненных ощущений. Бледные бедра в укусах. Запах дождя. Жар кожи под губами, сбитая постель, сбитое дыхание. Красные маки. Твоя улыбка. Скидываю одеяло и тащусь обреченно в душ. Ты все еще дрыхнешь, наверное, только я все равно сдерживаю всхлипы, кусая до боли костяшки. К потолку от воды поднимается пар, и мне видится в нем смущенный профиль, видится изгиб шеи и выгнутая дугой талия. Как тебе, Дэм, такой лучший друг, который дрочит на тебя в твоей же ванной? Глупый испорченный Тэнэ.

***

Когда ты вылезаешь наконец из спальни, мы давно и безбожно опаздываем. Я все равно жду. Хочу возмутиться, хочу накричать, бросить в лицо претензию: «Какого лешего я должен с этим мириться?! Почему вечно думаю только о тебе?!» — Доброе утро. Как спалось? Но выходит вот это. Кого я обманываю, все причины давно известны… Ты извиняешься, уносишься обратно с воплем. — Пять секунд! Не уходи! Как будто бы я смог оставить тебя одного. Блядские чувства. Из этой трясины еще никто не выбирался. Ждать и правда не приходится, и вот ты снова здесь, передо мной, живой и солнечный, совсем не такой как во сне. Рассветные лучи играют в волосах, подсвечивают мягко кожу и непростительно длинные ресницы, а в полуопущенном взгляде нет и следа неприязни. Только спокойная уверенность. То самое наивное доверие. Натягиваешь куртку. Во сне я бы, наверное, давно сорвал ее с тебя к чертовой матери, прижал бы к стене, растерянного, и сомкнул пальцы на горле. Но в жизни все совсем иначе. В жизни я чувствую себя внезапно соломенным чучелом, нелепым и уродливым, с огромной мишенью на груди: оно дрожит, кричит беззвучно угольным ртом, глядя лучнику вслед, а идиотское соломенное сердце, пронзенное насквозь, заходится болью. Так и я — смотрю тебе в спину, не способный ни остановить, ни достать стрелу, ни, тем более, выстрелить в ответ. Бесполезное чучело. Глупый Тэнэ. — Что ты там копаешься? Идешь? — бросаешь ты через плечо. — Иду, — вторит собственный охрипший голос. И я иду. Догоняю, задеваю походя плечом. В голову вдруг приходит, что доставать стрелу необязательно — можно просто шагать рядом, вот так как сейчас. Болит ничуть не меньше, зато ты снова улыбаешься, и твои волосы все так же пахнут ливнем после знойного дня. Знаешь, Дэм, я отправился бы за тобой куда угодно: в пекарню или на концерт, в тесный, полный призраков прошлого шкаф или на стрелку с отбитыми проклятыми. Хоть на расстрел к историку, хоть до самой преисподней. Ты же знаешь? Знаешь же? Глупый влюбленный Тэнэ. Просто безнадежен.

***