Чёртов Учиха

      Меня невероятно бесит Саске. Заносчивый малолетка, возомнивший о себе чёрт знает что, вот кто он, а не гений. Без шарингана он просто никто. Я его ненавижу, каждую его черту, каждый вздох. Хотел бы я стереть с его лица эту надменность, заставить его плакать, унижаться… И стонать. Эта мысль преследует меня не так давно, и поначалу мне было стыдно от желания трахнуть главный объект собственной ненависти, однако позже я понял, что меня возбуждает не сам Саске, а мысль о том, каким униженным он бы чувствовал себя, если бы его изнасиловали. Хотя мысли о том, чтобы разбить его лицо, меня всё равно не покидают. Иногда вечерами я фантазирую о том, что мог бы сделать с его телом… Чёрт. Да, он чертовски красив, его тело, ещё юное, вызывало во мне очевидную реакцию, но голову будоражила мысль об унижении.       Я снова с ним сражаюсь в холодном полумраке пещеры с высоким потолком, стараюсь не смотреть в его глаза, чтобы не попасть в гендзюцу, но он всё равно считывает мои движения. Если бы не шаринган, он бы давно проиграл. Меня подгоняет эта мысль о том, что вся его ценность заключается в глазах, а для некоторых и вовсе в смазливом личике, и я прикладываю больше усилий, стараясь опередить его по скорости, не дать успеть прочесть мои движения. Да, он силён, я признаю, но это лишь из-за глаз. Глаз, которые меня так бесят. Как личность, он не стоит совершенно ничего — просто отброс, поглощённый ненавистью, не ценящий никого, кроме себя самого. Мои старания окупаются, когда спустя несколько применённых мной техник он, утомлённый, теряет бдительность, и у меня выходит его прижать. В прямом смысле.       Я прижимаю его к холодной стене, заламываю руки за его спиной, тут же сковываю приготовленной заранее верёвкой, чтобы отобрать у него возможность складывать печати. Накрываю его глаза своей рукой, вжимаю его своим телом в стену, наклоняясь к его уху. Он молчит, напряжённый странностью моих действий, поэтому говорить буду я. — Без своего шарингана, ты — никто. — шиплю это сквозь стиснутые зубы озлобленно, стараясь вложить в свои слова весь гнев, что я испытываю. Он дёргается, пытаясь вывернуться из моей хватки, но я держу его крепко. Плотной чёрной лентой завязываю его глаза, чтобы ненароком не попасть в гендзюцу. Всё-таки, шаринган — главная его сила и особенность. Но я заберу у него зрение, чтобы он понял смысл моих слов. — Как подло. — надменно отвечает он, и в его голосе я не слышу и намёка на страх. Нет… Он есть, он должен быть, наверняка чёртов Учиха просто скрывает его под маской холода, ведь он слишком горд, чтобы признать поражение.       Я чувствую, как напряжено его тело, прижатое моим к стене, но лишь усмехаюсь на его попытки дёргаться. Он утомился, а моя злоба придаёт мне сил и энергии. Наверное, я чем-то похож на него со своей ненавистью, но я, по крайней мере, не ставлю себя выше других, и не хожу с таким бесящим выражением лица. — Ты бы знал, как меня бесит твоё надменное лицо. — знаю, что ему плевать на мои слова, но всё равно говорю, потому что хочу. Не хочу молчать, хочу высказать всё. Он почти рычит, снова предпринимая попытки дёрнуться. Развязываю его верёвочный пояс, который падает на пол вместе с юбкой, а затем припускаю и его штаны, обнажая бледные бёдра.       Саске испуганно выдыхает, — боже, да, наконец-то я вывел его на эмоции! — и, обретя новые силы в своём страхе, начинает сопротивляться активнее, пытаясь оттолкнуть меня. — Чёртов извращенец, выпусти! — он шипит, лишённый зрения, прижатый мной к стене, а я наслаждаюсь его положением, проводя языком у него рядом с ухом, и тихо смеюсь. — Да, я извращенец и подлец, но зато не такой надменный ублюдок, как ты. — отвечаю я ему, больно кусая бледную шею, от чего он шумно выдыхает, дёргаясь. Я сжимаю его крепче, одной рукой опускаясь к бёдрами, царапаю его кожу, трогаю грубо, сминаю до синяков ягодицы. Всё-таки его тело и правда красиво, не удивительно, почему его многие так хотят.       Наваливаюсь на него всем весом, чтобы нащупать в кармане одной рукой тюбик смазки, зубами открываю его, и неуклюже выдавливаю немного густой субстанции на ладонь. Без смазки больно, в первую очередь, входящему — я уже это проходил и повторять своих ошибок не собираюсь. Хочу, чтобы мне было хорошо не только морально, от унижения Учихи, но и физически. Проникаю в него сразу двумя смазанными пальцами, они протискиваются в узкое отверстие с трудом, похоже, что его ещё не брали. Эта мысль подливает масла в огонь, меня почти трясёт от осознания, что я заберу девственность у Саске. Он шумно дышит, явно испытывая дискомфорт, а я настойчиво проталкиваю скользкие от смазки пальцы глубже, почти насилуя его тело своими пальцами.       Он шипит оскорбления, но теряется в ощущениях, а я только усмехаюсь, снова кусая его шею и зализывая укусы. Хочу, чтобы ему было не только больно, но и до омерзения приятно, и у меня выходит добиться этого с успехом, ведь Учиха ещё совсем юный, чувствительный, слабый перед желаниями своего тела. Это чертовски приятно — не просто причинять боль, а ещё и унижать, заставляя испытывать нежеланное удовольствие. Наверняка он даже и не думал, что окажется в такой ситуации. Растягиваю его, оглаживая нежные стеночки изнутри, задеваю подушечками пальцев простату, и Учиха скулит в попытке сдержать стоны, слабеет в моих руках. Я усмехаюсь, кусая его шею, чуть сгибаю внутри, развожу их в стороны. Тугое колечко мышц становится мягче под моими движениями, и я добавляю третий палец. Особо настойчиво давлю на комочек нервов внутри, заставляя Саске обессиленно застонать, и грубо вставляю пальцы полностью.       От резкого движения он напрягается, сжимает мои пальцы, а я снова усмехаюсь, наслаждаясь его состоянием. Начинаю двигать пальцами более плавно, не то, чтобы я очень хотел сделать ему приятно, просто будет ещё унизительнее от того, если он кончит подо мной, не коснувшись себя. Ох, я это ему обеспечу — я выебу его так хорошо, что он будет видеть это в своих влажных снах, а потом просыпаться с опустошающим чувством позора и стыда. Зацеловываю шею, провожу языком над ухом и снова усмехаюсь. Чёрт, эти смешки из меня так и лезут. — Что, нравится? — издевательски спрашиваю я, и снова кусаю, чтобы добавить боли в этот процесс. Саске снова скулит, но уже не дёргается, похоже, решил смириться со своим положением и просто перетерпеть. Мне же проще.       От более плавных движений и новых поцелуев, которые я рассыпаю по его коже, он расслабляется, почти сползает по стене вниз, но я держу. Какой же он слабый и ничтожный сейчас… Это горячо, чертовски горячо, так горячо, что моё возбуждение усиливается лишь от его стонов, которые вырываются вперемешку с недовольным пыхтением. Он в бешенстве, но не может исправить ситуацию, и я пользуюсь этим, понемногу увеличивая темп движений собственных пальцев. — Что бы сказал твой братец Итачи, увидев тебя таким, стонущим лишь от моих пальцев, м? — я нарочно добавляю ему словесных унижений, почти физически ощущая, как ему сейчас мерзко от осознания своей слабости. А он слабеет сильнее, настолько, что уже ничего не отвечает, а обмякает в моих руках, вновь почти съезжая по стене, когда я плавно вытаскиваю из него пальцы.       Опускаю его животом на холодный пол, приподнимаю за бёдра, а он сгибает ноги в коленях, подчинённый моим движениям. Видеть заносчивого Учиху столь покорным — высшее удовольствие, мне это безумно нравится, как же это прекрасно. — Хороший мальчик. — хвалю его, будто пса, поглаживая бёдра, и припускаю свои штаны. Хочется войти грубо и резко, но простое изнасилование будет не таким унизительным. Он просто проглотит эту травму и будет ещё более озлобленным. Нет. Я смазываю свой член, и проникаю в тело мальчишки мучительно плавно, так, что он сдавленно стонет, утыкаясь лбом в холодный каменный пол. Я толкаюсь глубже, входя на всю длину, и чувствую, как Учиха мелко подрагивает. Внутри он узкий и горячий, такой приятный, что бесит ещё сильнее, чем прежде. Трахал бы его каждый день.       Начинаю двигаться в медленном темпе, неотрывно смотря на то, как мой член, мокрый от обилия смазки, плавно скользит в его узкой заднице, и ухмыляюсь тому, насколько это горячо выглядит. Саске подставляется, выгибаясь, пытается насадиться, явно мучаясь от нежеланного возбуждения, хочет поскорее всё прекратить. А я не собираюсь прекращать быстро. Хочу помучить его плавным темпом, не дать возможности кончить, контролировать его полностью, подмять под себя, растоптать всю его гордость. Сломать. Хочу, чтобы его телу было хорошо подо мной, потому что это будет самым надёжным способом избавиться от надменности на лице Учихи. Вытрахать из него всё его ледяное спокойствие раз и навсегда.       — Прекрати… — слабым голосом говорит он, шумно выдыхая от очередного моего толчка. Кажется, я задел нужную точку? Продолжаю плавно двигаться, не давая ему надежды на скорую разрядку, нарочно стараюсь толкнуться так, чтобы член задел простату почти неощутимо, или не задевал вообще. — Это всё, на что ты способен? Твоя мольба такая жалкая, что мне смешно, Саске. — я усмехаюсь, проталкивая член глубже, и замираю в таком положении, держа его за бёдра, не давая двинуться. Хочу, чтобы он просил. Умолял его трахнуть. Унижался передо мной. — Сделай это уже… — о да, наконец-то я слышу это. В его голосе заметны просящие нотки, он явно признал поражение, понял, что из этой ситуации ему никуда не деться. Он попытался отползти, но притянул его обратно, нехотя давая ему хотя бы небольшое движение внутри. — Сделать что? Скажи мне прямо и точно, а то я не понимаю. — я издеваюсь. Мучаю его ещё больше, ведь хочу заставить произнести те самые слова, такие пошлые и грязные. Рано или поздно он сдастся, наступит на горло своей гордости. — Возьми меня. Позволь мне кончить… П-пожалуйста? — последнее слово он говорит полувопросительно, Саске сомневается, с трудом давит из себя столь унижающие его гордость слова.       А я готов кончить только от этой мольбы, это так чертовски горячо, просто невероятно. Мне казалось, что я был возбуждён до крайней степени, но от жалобной и грязной мольбы, слетевшей с уст Учихи, мой член становится ещё более твёрдым. — Хороший мальчик. — снова произношу это, сладко и томно, над его ухом, и наконец начинаю двигаться. Поначалу плавно, как ранее, но у меня самого уже едва хватает воли сдерживаться, и я наращиваю темп, переставая себя сдерживать. — Ты такой узкий и горячий внутри, так сладко сжимаешь меня, Саске. Тебе ведь нравится это, верно? — продолжаю издеваться, комментируя свои ощущения, пока тихо стонущий подо мной Учиха всхлипывает от обиды и разочарования.       Он стонет, потеряв всю свою гордость, всхлипывает от унижения, выгибается навстречу моим толчкам. Я вижу, как ему хорошо физически, и как плохо морально, и мне чертовски приятно от его состояния. Он такой разбитый и униженный, что хочется брать его вечность. Срываюсь на стоны, когда начинаю двигаться грубее, почти вколачиваясь в его тело, не могу сдерживаться, двигаясь так настойчиво и глубоко, стоны сами собой вырываются из груди. Саске вздрагивает каждый раз, когда головка моего члена задевает простату, и, боже, ему это нравится. Доставлять унизительное удовольствие даже приятнее, чем причинять боль.       Я уже на грани. Продолжаю двигаться, сдерживаю себя, чтобы не кончить, хочу, чтобы этот наглец кончил первым. Не вхожу полностью, а толкаюсь неглубоко, с каждым движением попадая по нужной точке, и Саске, срываясь на протяжный стон, кончает подо мной, всхлипывая от разбитой в мелкие осколки гордости. Я выхожу, чтобы перевернуть его, обессиленного, на спину, неудобно укладывая на его же связанные руки. Стягиваю с него штаны полностью, развожу его ноги и снова вставляю ему, хватая за бёдра и притягивая к себе, насаживая глубоко на свой член. Сжимаю его бёдра до синяков, вновь вколачиваясь в это юное тело глубоко и грубо. Смотрю на его заплаканное лицо, на промокшую от солёных капель повязку на глазах, вгоняю член максимально глубоко, и кончаю внутрь, с наслаждением наблюдая, как меняется лицо Учихи после того, как моя сперма разливается у него внутри.       — Ублюдок… — он злобно цедит это сквозь зубы дрожащим от слёз голосом, пока я, выйдя из мокрого растянутого отверстия, надеваю штаны обратно, удовлетворённо улыбаясь. Он, с разведёнными в стороны ногами, тяжело дышащий, раскрасневшийся от слёз, выглядит просто невероятно, чертовски горячо и прекрасно. — Надеюсь, ты запомнил урок, заносчивый мальчишка. — насмешливо говорю я, и, чтобы позлить Учиху сильнее, коротко целую его в уголок губ, от чего он морщится в отвращении. Я рассматриваю его, всё ещё беззащитного, и не могу перестать улыбаться  наслаждаясь этим зрелищем. Как же он меня бесит. Сейчас он получил то, что заслуживал.       Однако слёзы продолжают стекать по бледным щекам юнца, и где-то в глубине моей души пробуждается моя совесть. Он невероятно горяч в столь униженном состоянии и его разбитая гордость всё ещё приносит мне удовольствие, однако какие-то жалкие крупицы чести и жалости, — даже к этому Учихе, — у меня остались, поэтому я помогаю ему сесть и развязываю его руки. — Не волнуйся. Я никому не расскажу, как ты кончил от члена внутри себя. Оставлю это между нами. — напоследок обещаю ему и, усмехаясь, покидаю холодное мрачное помещение. Совесть у меня снова засыпает, я ведь руки ему развязал, не оставил в таком состоянии.       И как же меня всё-таки бесит этот чёртов Учиха.