Музыка огненной скрипки

Ветер играл с жесткими серебристыми листьями железного дерева, отчего те искрились в лучах закатного солнца и ласкали слух мелодичным глухим перезвоном. Шуршала высокая багряная осока-агнец, пели жаворонки. Эд прикрыл глаза — всего на секунду, — наслаждаясь звуками леса, пытаясь слиться с ними, раствориться в них. Чтобы следом провести смычком по струнам скрипки и вложить в музыку сущность этих звуков. Спокойствие, свобода, умиротворение. Рождаемая инструментом и волей Эда музыка лилась обманчиво плавно — дрожала листьями, пела птицами, скрипела ветвями, соединяясь с окружающими звуками природы. Эд напрягся, наморщил переносицу, сжал инструмент — и пламя свечи на земле начало танцевать в такт, то закручиваясь спиралью, то колыхаясь, подобно осоке-агнцу. Эд чувствовал огонь; чувствовал гармонию, связывающую музыкой в единое целое его самого, пламя, лес, птиц, ветер. И душа от этого была готова вырваться из тела, и сердце угрожало разбить ребра в мелкое крошево. Минута, другая. Невыносимо хотелось, чтобы это потрясающее чувство не покидало никогда. Но жизнь всегда диктовала Эду свои правила — времени больше нет, перерыв закончился. Потому он с досадой разорвал связь, опустив скрипку и вытерев дрожащими руками выступившие слезы. Огонек свечи вздрогнул и потух на ветру. Эд посидел немного, восстанавливая дыхание. Обернулся на заходящее солнце. Через пару часов уже городские ворота закроют. А там и на вторую работу будет пора. Он убрал инструмент в самодельный кожаный футляр, сунул в карман туники свечку. До дома с его укромной полянки быстрым шагом было минут сорок — далеко, но в лесу меньше шансов, что кто-то услышит. По крайней мере, уже лет пять Эд практически ежедневно тренировался в своем излюбленном тайном месте и еще никто его не разоблачил. В железный лес мало кто ходил — отчасти из-за отсутствия съедобной растительности, отчасти из-за слухов о зловредных лесных духах, распущенных самим же Эдом. Много сил и времени ушло, чтобы подкрепить эти слухи раскиданными по тропам трупиками животных, в нужных местах расставленными пугалами и страшными завываниями из каждого дупла — но эффект превзошел все ожидания Эда. Мало того, что удовольствие получил, пугая решивших наведаться в его лес горожан, так еще и смог этот самый лес обезопасить от нежеланных свидетелей. Так как если его все-таки застукают за игрой, да еще и на украденной, не положенной по сословию скрипке… Эд машинально потер шею и скривился. Звуковое заклинание огня — редкая способность, которой владели только члены королевской семьи и родственные с ними дворяне. Ну, и случайные бастарды вроде Эда. С той же пламенной кровью в венах и отличительными черно-белыми волосами. Которых вот уже как пару поколений не принимают по крови в семью с распростертыми объятиями, а торжественно вешают на площади. Будто бы это вина самих незаконнорожденных, что высокопоставленная знать не умеет держать член в штанах. Ветер толкнул на прощание в спину, шепнул листвой, стоило Эду пройти через городские ворота. Он юркнул вдоль стены, воровато огляделся, спрятал скрипку во вкопанный под кустом барбариса ящик-тайник. Поправил платок, прячущий полосатые волосы. И, с тоской оглянувшись на лес, направился домой. Когда-то неплохо приносящая доход харчевня на окраине уже несколько лет представляла из себя жалкое зрелище, куда захаживало только последнее городское отребье. Эд раздраженно оглядел закрытые ставни и сплюнул — Ката опять ушла рано. Разумеется, ее право жить отдельно — но ведь вечером самый заработок… В зале встретили неубранные деревянные столы, липкий пол и прогорклый запах. Эд захлопнул дверь, прислушался. Тихо. Заглянул в кухню — свинарник, посуды мыть не перемыть, да младший пятилетний брат Туки с перемазанным в повидле ртом, спящий на остывшей печи. Ничего нового. Из-за стены послышался плач. Эд поторопился в спальню — еще не хватало, если братец проснется. Зажег масляный фонарь у стены. Лучше бы не зажигал… Окурки папирос, пустые бутылки, лужи блевотины и огрызки еды. В нос ударило смрадом, от перегара защипало в глазах. В углу на кроватке среди горы тряпья надрывалась плачем двухлетняя Эоля. Мать в пьяной невменяемости сопела на полу возле постели. Эд со вздохом поменял малышке грязные пеленки, вытер слюни и гной в уголках глаз, уложил обратно. Эоля заснула как и всегда быстро — больная и слабая, она большую часть жизни проводила во сне. Эд не понимал, зачем они продолжали тянуть больных детей. Что Туки рос слабоумным агрессивным дурачком, что Эоля родилась кривоголовым немощным уродом, которому лекарь пророчил дожить в лучшем случае до десяти лет, да и то с должным уходом. А мать тем временем очередным спиногрызом через пару месяцев грозила разродиться… Если бы не старшая сестра Эда Ката, которая кое-как старалась вести хозяйство, вытягивать мать из запоев и содержать харчевню, они бы уже все передохли. Странно, что она еще на все это не махнула рукой — в этом плане Эд считал ее не менее слабоумной дурой, чем Туки. Добрая слишком. Все добрые — глупые. Он сам, например, как только поднакопит денег, планирует податься куда угодно прочь от этих мест. Хорошо, что осталось потерпеть совсем немного… Шестнадцать лет ждал. Больше не намерен. Устал. Эд отодвинул тумбу возле своей постели, поддел половую доску и достал вырезанную отцом шкатулку, в которой хранил сбережения. И хоть кровным родителем он являлся лишь для Каты, Эд любил его. И тот — Эд знал — любил и детей, и жену. Возможно, не решись он тогда на свою глупую месть и не забери его жизнь оскорбленный покушением граф, вся их жизнь сложилась бы иначе. Мать бы не спилась и не превратилась в шлюху, не наплодила бы ублюдков от случайных собутыльников… А Эд бы смог выучиться и стать кем-то большим, чем простым уличным артистом, жонглирующий днем и танцующим с огнем ночью. Он мотнул головой. События того рокового дня, в который Эд был зачат, он смог собрать в цельную картину из пьяных бредней матери, вздохов соседей, оговорок отца и собственных домыслов. В те времена, управляемая родителями, харчевня процветала и была известна в округе. А среди клиентов встречались если и не дворяне, как в дорогих ресторанах, так зажиточные буржуи. Приличное было место, одним словом. Возможно, потому его для своих развлечений и выбрали приближенные к королю ублюдки. Они просто веселились на свой манер. Не всегда же соблюдать этикет и манеры — иногда хочется дать волю внутреннему зверю. Кто говорит, их было десять, мать говорила про восемь, слухи ходили вообще про пятнадцать человек, и что среди них узнали самого брата короля, хоть они все и были в масках. Сначала пили, буянили, били посуду. А потом захотели женщин. Кухарка отдалась едва не с радостью, мать же заупрямилась. Но даже попытки отца вмешаться не спасли — его просто скрутили и заставили смотреть, как жену пускают по кругу… А потом после положенного срока родился Эд. С полосатыми волосами и тайно обнаруженным впоследствии умением заклинать огонь. Эд слушал эти рассказы и не знал, что думать. Ему сломали жизнь еще до рождения. А он сломал ее своей семье. Ката винила во всем отца, не сумевшего защитить маму, отец — тех ублюдков, мать — самого Эда. А он… их всех. — Эд? Какое время? Он вздрогнул и поспешно спрятал шкатулку. Обернулся на проснувшуюся мать, прикрывая тайник спиной. — Почти ночь. Я на работу ухожу. Она со стоном перевернулась на спину, вялым движением вытерла рот от рвотных подтеков. — Принеси воды… — Сама возьми, — отрезал Эд, шустро задвинув тумбу и стягивая через голову тунику. — Эоля опять зассаная вся. Ты ее вообще кормила? Когда Ката ушла? И прикройся, Пиробога ради! Мать кое-как села, запахнула на голой груди халат и уставилась на Эда тупым сонным взглядом. — Ката? А… В лавку, вроде. Не помню… А Бон уже ушел? Эд со злостью натянул на себя рабочую тунику — черную, в ярко переливающихся огненных цветах. Спрятал волосы под длинным черным платком, перекинул через плечо ремень сумки. — Конечно. Про детей не помнишь, зато про трахаря вспомнила сразу. — Закрой рот, щенок! — рявкнула она, швырнув в него первой попавшейся под руку пустой бутылкой. Эд увернулся. Послышался звон разбитого стекла. — Он денег дал на вас! И будет тебе отцом, ясно? И ты будешь помогать ему в рыбной лавке, бездарь, а не это, что ты там… — Беременная шлюха-алкоголичка с выводком больных уродов? Завидная жена, без спору. А деньги пропила уже? Или Ката успела забрать? — Что ты сказал, мразь?! — еще одна бутылка описала дугу над головой Эда. — Не смей! Не смей так говорить, понял?! Ты виноват в этом! Я дала тебе жизнь, скотине, а ты даже воды матери не подашь! — вслед за бутылкой она швырнула в него яблочным огрызком, куриной костью, мышеловкой, бутылкой поменьше. — Убирайся! Убирайся прочь! Чтоб тебе всю жизнь сломали, как ты мне сломал! За стеной забормотал Туки. Снова захныкала разбуженная Эоля. — Сломанное однажды не сломаешь дважды. Чтоб тебе очередным членом подавиться, сука. Я ушел. — Иди, иди, выблядок! И я еще пересчитаю, сколько принесешь! Пока ты живешь под моей крышей, ты никто! Никто, слышишь! Ты век мне обязан! Если бы не… Эд хлопнул дверью и выскочил на улицу. Ему осточертел этот дом. Он ненавидел его. Ненавидел свою жизнь. Утешала только надежда, что когда он накопит денег, он сможет эту жизнь починить. До площади он практически добежал, настолько клокотала внутри злость. С наступлением сумерек эта часть города оживала — открывались ночные бары и бордели, веселилась молодежь, кутили буржуи. Бедняки в хлопковых туниках и богатеи в длинных многослойных шелковых платьях. Мужчины и замужние женщины с убранными под платки волосами, и девушки со свободно распущенными темными гривами. И с разного размера кошелями на поясе… Удачное место, чтобы подзаработать, развлекая ночных гуляк яркими представлениями — вон, уже собралась танцующая толпа возле играющих на барабанах уличных музыкантов, и еще одна — возле глотающего ножи акробата. Ночной город разгорелся огнем — факелами, гирляндами из светящихся кристаллов, лампами из цветного стекла. Пламя всех видом и оттенков плясало тенями на камне зданий, отблескивало в окнах. А еще отсюда было видно консерваторию. Святая святых, важнее храма Пиробога. Огромный амфитеатр из стекла и железа. Место, где обучались искусству благородной музыки — на скрипках, виолончелях, органах, арфах, гитарах, флейтах… Умению при помощи определенных мелодий задать нужное настроение и подчинить своей воле, ранить или вылечить, усыпить, загипнотизировать… Или управлять огнем, если в тебе течет пламенная королевская кровь. Сила воли, передаваемая через звук — особенность их народа. И тот талант, который доступен далеко не всем. Ведь даже если ты знатен и достоин обучения, нет гарантий, что ты сможешь научиться этой сложной науке… Отсюда выходили правителями и элитными воинами. Простым рабочим и ремесленникам обучаться в консерватории было не суждено. Эд остановился на своем обычном месте на краю площади — откуда лучше всего было видно консерваторию. Достал из сумки пои на цепочках, бутыль с горючей смесью, перчатки. Постарался абстрагироваться от окружающего шума — криков, смеха, не обладающей нужной силой примитивной музыки барабанов. Он вслушивался в свою собственную музыку — в пульсирующее кипящей яростью сердце, в рычащее дыхание. Сейчас бы скрипку в руки — и он бы разорвался пылающим цветком. Но на людях он может управлять огнем лишь одним способом. Эд окунул в горючую смесь пои, поджег их от ближайшего факела. И закрутился вместе с ними в диком танце, следуя внутреннему ритму. Наискосок, перекрутить восьмеркой, раскрыть в раскаленном воздухе огненные крылья. Быстрее, быстрее. Вырисовывая все более сложные фигуры на радость восторженно охующей толпе. Прогибаясь в спине, вскидывая над головой руки, кружась юлой. Эд взмахнул руками, ослепив зрителей яркими алыми кольцами, резко наклонился. Схватил зубами один из заранее выставленных маленький бутыльков. Рывком опрокинул в рот содержимое — и выдохнул через пылающий мячик струю пламени, будто давая волю бушующему внутри пожару. Люди аплодировали, восторгались. В сумку со звоном летела мелкая монета. А Эд слушал внутреннюю музыку и горел, закрыв глаза. Потом давал себе недолгий отдых, заново натягивал фальшивую улыбку и продолжал танцевать. Час. Второй. Третий. А они все подходили, глазели, изредка кидали мелочь и шли дальше. Калейдоскоп опостылевших одинаковых рож. Дайте ему скрипку в руки — и он сожжет вас всех. И уже не он, а вы будете плясать перед ним за гроши. При очередном развороте Эд перекрутил цепочки, выгнулся… И оступился, поскользнувшись босой ногой на кем-то кинутых монетках. Он упал, завалился на спину. Ударился затылком. К нему кинулось пару человек, предлагая помощь. И лишь спустя несколько секунд, когда раздался общий пораженный возглас, Эд догадался ощупать гудящую голову. Платок сполз. Испуганные, удивленные и даже злорадные лица — у всех вокруг. Эд почувствовал, как внутренности сдавило от страха. И ведь собирался купить новые ножницы и подстричься, но все экономил, тянул… Дотянул, пока белые пряди в черных волосах не стали заметны невооруженным глазом. Если его сейчас схватят — то по приказу короля казнят. Он подскочил, пошатнулся из-за головокружения. Схватил сумку с заработком и что есть мочи побежал домой. За ним кто-то гнался, окликивал, даже камни швырял, а он петлял между домов напуганной косулей и молился, чтобы Пиробог дал ему еще несколько часов. Он заберет деньги и убежит. Прямо сейчас. И будь что будет. Другого выхода больше нет. Преследователей удалось сбросить с хвоста, когда ноги уже отнимались от усталости. И Эд наконец крадучись, окольными путями вбежал в родной дом. На него с разбега налетел рычащий Туки и вцепился зубами в ногу. Эд вскрикнул, отшвырнул брата. — Морковь! — Отвали. — Редиска! Хр-р-р. Соси! Соси! — Я сказал «отвали»! Эд захлопнул дверь в спальню перед самым носом Туки. Матери не было. Каты тоже. Эоля лежала в грязных пеленках и пускала слюни на покрывало. А тумбочка была отодвинута. Эд на негнущихся ногах подошел к разграбленному тайнику. Шкатулка валялась пустая. — Сука, да чтоб ты захлебнулась своим пойлом! Он с ненавистью перевернул тумбу, пнул шкатулку. В дверь с воем долбился брат. Дурниной заорала сестра. А внутри Эда разворачивалась огненная воронка, застилая глаза. — Ненавижу… Ненавижу! Все планы, все мечты… Уничтожили все! Он кровью и потом зарабатывал деньги несколько лет, в надежде убраться из этого гадюшника. И что теперь? Копить все с начала? Мило улыбаться чертовой мамаше, пробухавшей его надежду?! Эд остановился, глубоко вдохнул, унимая клокочущее бешенство. Ну уж нет. Он начнет все с чистого листа. И плевать, как. Сильнее свою жизнь он все равно уже не сломает… Эд не помнил, как он вышел из дома, как добежал до барбарисовых кустов, как вернулся на площадь. Он осознал окружение лишь когда остановился напротив лестницы консерватории. Огромная, величественная. Окруженная декоративным кольцом вечного огня, бликующем на стекле стен. Эд должен был обучаться там. Мог бы стать великим. Но просто родился не в то время и не в том месте. И каким бы талантом он не обладал, ему грозит смерть просто за то, что кто-то когда-то ради развлечения поимел его мать. Огонь уничтожит эти неправильные порядки, ненавистных людей, гнилые души. И только на их пепле Эд сможет построить свое счастье. Иначе видит Пиробог — он просто сгорит сам. Эд тряхнул головой, разметав по плечам отросшие волосы, уложил к шее скрипку. И дал волю внутреннему пламени. Огонь консерватории рос, рос с каждой нотой, облизывая стекло. Пламя факелов хлыстами взвивалось под небеса, тонкими жгутами стегая по домам, по людям, по земле. Больше. Больше! Эд высекал каждую новую искру движением смычка, ликуя из-за охватившего душу восторга. Возмездие. Сила. Стихия. Гори! Гори! Резче, нота за нотой, переливами и трелями. Крики, треск пожара, грохот обрушивающихся домов. Вода, выстрелы — жалкие попытки. Что вы можете против чистейшей ярости огня? Вам не победить. Сломанное однажды не сломаешь дважды. Горите… Гори! Эд раскачивался, широко расставив ноги — резко и порывисто, в такт движению смычка, вслед за пламенной музыкой, в то время как вокруг бесновался огненный шторм, раскручиваясь по спирали опаляющим торнадо. Ветер развевал черно-белые волосы, трепал тунику, танцевал вместе с языками пожарища. А Эд играл, смеялся и плакал… Город горел ярче восходящего солнца. И реквиемом ему была музыка огненной скрипки.