Грани(цы) желаний

      — Калека! — с отвращением прошептал Эрвин своему отражению в зеркале.              Леви услышал это и нахмурился, чувствуя вину: сначала не уберёг и Эрвин потерял руку, а после — не смог убедить, что его ранение не приговор. Но спорить не стал. Молча подошёл, обнял сзади, прижимаясь щекой к широкой спине.              — Пойдём, — тихо сказал Леви, увлекая Эрвина за собой на кровать.              Эрвин бросил в зеркало ещё один взгляд и послушно пошёл.              Леви видел эти взгляды каждый день. И каждую ночь делал всё, только бы убедить его, что для него ничего не поменялось. Леви покрывал горячими поцелуями тело Эрвина, едва слышно шепча, как оно прекрасно. Касался губами обрубка, оставшегося от руки, прижимаясь к нему щекой и давая понять, что не чувствует отвращения. Он гладил руками выступающие мышцы на мощной груди, скользил ладонями по рельефному животу, оглаживал бёдра. Леви восторженно смотрел на Эрвина, чувствуя злость — как смеет это божество хотя бы на миг допускать мысль, что оно несовершенно.              Они были вместе уже столько лет, но Леви всё так же хватало лишь взгляда, на обнажённое тело Эрвина, чтобы возбудиться.              — Какие тебе ещё нужны доказательства? — спросил как-то Леви, указывая на свой вставший член, стоило Эрвину обмолвиться, что вряд ли сможет теперь вызвать у Леви хоть какое-то желание.              Эрвин тогда рассмеялся. А после — громко стонал, вбиваясь в податливое тело Леви, который срывающимся голосом просил ещё и ещё.              Так и сегодня… Леви отдавался Эрвину весь, без остатка, прижимаясь к нему всем телом, наслаждаясь каждым мгновением рядом со своим божеством.       

      ༺༻༺༻༺༻

      Своё отражение Леви ненавидел. С того времени, как его лицо было обезображено шрамами, к зеркалам он подходил редко. Так же редко он выходил на улицу, особенно — с Эрвином.              Эрвин видел это. Не мог не видеть. Он убеждал, уговаривал всеми правдами и неправдами, но Леви был непреклонен в своей уверенности: нечего ему делать рядом с божеством, каким Эрвин был в его глазах.              Эрвин же, в который раз стоя на коленях в полумраке комнаты, покрывая поцелуями ноги Леви, чувствовал себя верным рабом. В его глазах божеством, достойным поклонения, был именно Леви.              Эрвин помнил времена, когда вдохновлял солдат идти на верную смерть, как убеждал высшие чины у власти поверить в очередной его безумный замысел. С Леви он терялся, не находил нужных слов. Поэтому из раза в раз покорно опускался на колени, безмолвно склоняя перед ним голову.              Эрвин знал, кем видел его Леви, кем он являлся для него. Он не спорил, не убеждал в обратном. Скорее наоборот — всем своим видом, каждым своим поступком говорил: твоё божество готово служить тебе.