Семейный праздник Волковых.

Открыв двери, вы увидите огромный зал, обставленный как в XVIII веке. Он зрительно делился на две части: «развлекательный» и «горячий». В одной половине стоит стол, на мраморной поверхности которого различные блюда и закуски, во всю противоположную стену располагается зеркало, множество шандалов со свечами, которые действительно горят, смазанные нефтью, — единственный источник света здесь. В другой половине стоят удобные кровати с подушками и одеялами, возле каждой кровати табурет, над каждой висит балдахин. В камине лежат мерзлые дрова, которые, будучи политы нефтью, также горят. Стена позади «горячей зоны» оборудована для хранения разных игрушек, и ее украшают настоящие девайсы. В самом центре — огромная пирамида из бокалов с шампанским. В одном из темных уголков сидит оркестр, живая музыка раздается по всему залу, переодически кто-то из гостей-мужчин приглашает на танец приезжих девушек или женщин, и тогда все свободное пространство заполняется присоединившимися к танцу парами. На первый взгляд это самое обычное мероприятие какой-то верхушки общества, но из общей картины выбиваются официанты — молодые девушки и юноши, одетые лишь в небольшой кусок ткани, закрепленный на плече декорированной под гроздь винограда застежкой. Они выглядят затравленными, перемещаются быстрым шагом вдоль стен, старательно избегая «горячей» зоны. А гости так и пожирают их одинаково голодными взглядами. — Патрик, друг мой любезный, — я подхожу к мужчине, который стоит в окружении щебечущих на французском дамочек. — Давно не виделись. Как поживаете? Как продвигается изучение нового языка? — Во всю практикуюсь, молодой человек, — он ответил на рукопожатие и извинился перед леди. — А вы, я смотрю, общались с отцом совсем недавно? Старый засранец, и как он заметил, что во мне пробка? Я совершенно точно уверен, что не подавал никаких признаков… Заметив активную работу мысли на моем лице, мужчина рассмеялся и наклонился ближе ко мне. — Походка слишком уверенная, нарочито твердая. А еще я видел его довольное выражение лица и оскал в вашу сторону, — я поймал его хитрый взгляд и разочарованно вздохнул. Опять все оказалось слишком просто. Он шлепнул меня по заднице и ушел, не дожидаясь, пока я сделаю ему замечание. Хах. Ла-а-адно, походку все же исправим. Я не знал, чем себя занять, бесцельно бродил по залу, внимательно вглядываясь в лица официантов, выискивая того самого. Поймав какого-то парнишу, я почти вплотную прижался губами к его заалевшему ушку и горячо прошептал: — Передай Максу, что, если он задумал отсидеться в кухне, у него ничего не выйдет. Я заметил. И, если он не появится здесь в течение пяти минут, я устрою для него еще один день рождения. Он весь сжался, стиснул руками пустой поднос и молниеносно исчез в дверях. Через пару минут в зале показался он. Мой брат выделялся из толпы молодого поколения: он был выше на полголовы как минимум трети присутствующих здесь людей, идеально сложен, шел с какой-то внутренней грацией, держа спину ровно и твердо глядя на два метра впереди себя. Лицо не выражало никаких эмоций, и только неестественная бледность выдавала его состояние. Макса хотели. Хотел не только я, он был желанен для большей части семьи. Я буквально ощущал спиной все те взгляды, что бросали на меня гости. Все знали, что я давно закрепил мальчика за собой. Шагнув навстречу, я загородил ему проход и замер, ожидая реакции. Но парень лишь перевел взгляд на меня, глядя точно в лоб, фактически вслух заявляя о том, что не считает меня за равного и, более того, ставит меня ниже по статусу. Я по-мальчишески пригрозил ему пальцем и поправил застежку на дрогнувшем плече. Снять с человека виноградную гроздь — значит пригласить его на ночь. Причем согласие оного не требуется, тут все работает на традициях, и наказанием является общественное порицание, а потом жесткий групповой секс. И мой братишка знает, что непременно окажется сегодня без украшения, но отчаянно желает, чтобы гостем, под которого придется лечь, оказался не я. Дерзко нарушив правила, он обходит меня стороной и дальше продвигается к столу, но, когда до него остается лишь пара-тройка шагов, Макс внезапно начинает трястись и падает, роняя подносы с бокалами, болезненно стонет и хватается за шею. Карен опять развлекается с шокерами. Вообще-то, поступок правильный — легкое наказание за легкий проступок, но как же раздражает, что она посмела проделать это без моего согласия. В зал тут же слетелась стайка официантов, которые быстро все убрали и так же незаметно растворились в толпе. И с ними мой. Да блять. Иду к стене удовольствий, намереваясь найти что-нибудь под настроение. Останавливаюсь возле отсека с наручниками, мысленно ссорюсь с самим собой, разрываясь между обычными и наручниками с шипами изнутри, но в итоге решаю, что не так уж и обижен на брата, чтобы намеренно причинять ему лишнюю боль. Выбрать стек не составляет труда — тут лежит мой, который я специально принес для этого вечера. Внимательно оглядываю зал. Справа от меня раздается громкий девичий стон, но полог задернут, и увидеть, кто же это, мне не удается. Проехали. Нахожу своего брата в толпе родственников из Испании и иду к ним, по пути бросив вещи на одну из кроватей. Он видит меня и хочет уйти, но Дани, похоже, действительно не замечает этого, продолжая болтать на английском, распрашивая что-то об обряде взросления. — Hola, Чино, Даниелла. Макс, сюда иди. — Целую руку женщине, киваю ее мужу и вежливо улыбаюсь. — Зачем я вам, Алекс? Нужно что-то принести? Шампанского? Закусок? Или, быть может, крысиный яд вас устроит? — он смотрит упрямо, с места не двигается, хотя у самого уже ноги подкашиваются от страха. Я ничего не говорю, просто протягиваю руку и резко срываю застежку. Невесомая ткань скользит по коже, едва ли задерживается на бедрах и падает на пол ненужной тряпкой. В зале наступает тишина. Все ждут. Если я сейчас отколю от броши виноградинку и вручу кому-нибудь в руки, он получит право развлечься с нами. Выждав достаточную паузу, кладу безделушку во внутренний карман, все разочарованно вздыхают и вновь возвращаются к разговорам. Тяну за руку теперь уже не официанта, он пытается прикрыться, еле идет, с каждым метром еще сильнее замедляя ход. Несдержанно дергаю его, задавая ускорение, почти на грани безумия преодолеваю последние шаги и дергаю за узел, сдерживающий полог. — А я думал, напоказ выставишь… — он неловко садится на кровать, залезает на нее с ногами и обхватывает руками колени. — Это обязательно, да? Я вообще не могу отказаться? — Да, обязательно; нет, не можешь. — Закрываюсь от всего зала, становится слишком темно, но я не могу сейчас достать фонарик и начать подсвечивать, поэтому нахожу наручники на ощупь, открываю универсальным ключом, который висит у меня на груди вот уже лет пять, и подталкиваю Макса к изголовью кровати. Тот вздрагивает, но медленно переползает. Темнота одновременно убивает его и безумно радует — он не знает, чего от меня ожидать, но я не вижу детского страха на его лице, его слабости. Когда заставляю поднять руки вверх и заковываю первое запястье, он не выдерживает: — Алекс, может, не надо? Ну пожалуйста… — и голос такой надломленный, севший. — Я не хочу. Всего этого не хочу. Волковым быть не хочу. Жить по этим чокнутым традициям и спать со своими родственниками не хочу. Леш… не хочу… Я тоже, братишка. Но мы уже родились здесь. Щелкаю наручниками во второй раз и чувственно целую, прекращая поток жалостливых просьб, которые вполне могут меня растрогать. Проникаю языком внутрь, неспешно изучая новые территории — раньше ты не разжимал зубы. Руками веду вниз в надежде заметить хоть какую-нибудь реакцию тела, но лишь натыкаюсь на вяло висящий орган. Злюсь на себя, на него, на родителей, воспитавших меня в условиях, где было нормальным влюбиться в брата, и медленно спускаюсь поцелуями вниз. Шея, ключицы, грудь, крепкий живот с рельефным прессом, кудрявые светлые волоски — оп, привет, незнакомец. Уверенно обхватываю рукой и провожу языком по всей длине, насколько это возможно. Беру в рот и тут же резко заглатываю, начиная сосать со стремительным темпом. Член увеличивается прямо во рту, бешено пульсирует головка, а я дурачусь и дую на нее. Отстраняюсь, все так же продолжаю крепко удерживать за основание, а второй рукой оттягиваю кожу вниз, оголяя головку, языком быстро двигаю из стороны в сторону, а потом медленно и размашисто лижу, как мороженку, скольжу внутрь уретры, улавливая мускусный запах и громкий стон. Макс уже во всю хныкает и извивается, пора завязывать. Сажусь на кровати и нахожу руками стек. Но… не хочу его сейчас. В голову лезет совершенно другое, что-то запретное, за что сам могу нарваться на наказание. Раздеваюсь, кидаю вещи на спинку кровати. Парень скулит. Причину не знаю и гадать нет особого желания, просто успокаивающе глажу по бедру. А могу ли я вообще так поступить? Это же типа традиции, их нельзя нарушать… Ну а с другой стороны: кто и как узнает? Да и… не пропадать же лишней расстяжке. — Леш… Резко хлопаю его по груди, упираясь о нее рукой, перекидываю ногу через его торс и сажусь верхом. — Ты ч-что делаешь?! — Тсс… Руку завожу себе за спину и вытаскиваю пробку. Она настолько влажная, что я невольно задумываюсь: а не осталось ли пятна у меня на брюках? На ощупь нахожу стоящий член и направляю его в себя, уверенно насаживаясь. Тело подо мной начинает дергаться, но все это безуспешно. Я опускаюсь до основания и рвано выдыхаю. — Алекс, ты совсем с ума с-сошел. Узнают — х-хуже будет. Начинаю двигаться, руками шаря по его груди и стараясь не слушать бормотанье снизу. Каждое движение, как лопатой в землю, вроде хорошо, но все глубже, и глубже, и глубже… Нужно было просто трахнуть его. Макс несдержанно стонет, вскидывает вверх бедра и беспрерывно дергает руками, пытаясь освободиться. Он поднимает на меня затуманенный взгляд и тянется губами, я наклоняюсь навстречу и мокро целую. Ускоряюсь, уже практически прыгаю, пошло шлепая кожей о кожу, член пульсирует от возбуждения, весь истекает смазкой, и я не сдерживаюсь, обхватываю крепко рукой, с силой провожу пару раз по нему и кончаю, забрызгивая всю грудь и часть лица Макса, сильно сжимаюсь вокруг него и утягиваю за собой в оргазм.