На расстоянии вытянутой руки

      Иваизуми только с самолета сошел, даже не переоделся. Поймал такси до ближайшей станции метро и мчался, мчался. Сколько он ждал этой встречи? Пять лет? Десять? Головой конечно понимал, что ничего хорошего это не сулит, но внутри все выло. Чувствовал, как в груди клокочет спящий годами вулкан. Вот-вот взорвется, разольется, обжигая лавой всех, кто попадется ему на пути.       Ойкава будет рядом когда это произойдет. Должен быть. Ведь этот вулкан назван его именем.       Парень сжал руку в кулак и уставился на неё. Если развести пальцы в разные стороны, кажется, что между ними образовывается пустота. Ветер из окошка метро был тому подтверждением. Скользя по грубой коже, будто царапая, бередя старые раны, он выл, заставляя ежится.       — Здесь была его рука, — шепнул он сам себе. ≫≫≫       Тоору улыбался своей ослепительной улыбкой, которая теперь ещё больше контрастировала с его загорелой кожей. Все такие же живые глаза, все те же задорные локоны на челке. Руки, которые он не знал куда деть, а от того постоянно что-то перебирал меж пальцев. Сегодня это было тонкое колечко с гравировкой солнца.       Сердце сжалось. Ива ведрами из последних сил черпал эту проклятую лаву, но она растекалась все дальше и дальше. Он тонул в ней. Сгорал заживо.       Парень протянул стакан, когда Ойкава в очередной раз принялся разливать виски. Ямочка на его щеке была все такой же выразительной, когда он ухмыльнулся, заглядывая в печально следившие за его улыбкой глаза.       — Хаджиме, что с тобой случилось? В школе ты только и делал что отчитывал нас за выпитый алкоголь.       Все засмеялись. Он тоже засмеялся. Не искренне, скорее за компанию. Но отвечать все же не стал.       Он вообще не пил алкоголь. Последний раз он пробовал его с тем же Ойкавой. Тогда, в прошлом, еще в школе, не смог отказаться, а сегодня даже пытаться не хотелось. Ведь если он выпьет этот стакан, все изменится?       Иваизуми вздохнул и приподнялся, вежливо извиняясь.       — Мне нужно подышать.       Холодный воздух резко вторгся в легкие, возвращая реальность. Мир, такой яркий, светящийся огнями ночных витрин слепил, крича и зазывая продолжить праздник этой жизни. Ни черта не видно в этом водовороте красок. Фальшивка.       Хаджиме отошёл за угол и поджигая сигарету, наконец сделал затяжку, которой так не хватало. Они сидели в этом баре уже часов шесть. Болтали, вспоминали прошлое, смеялись над глупыми проделками друг друга.       Смотрели друг на друга, будто видели в первый раз.       Вообще он бросил курить. Сказал себе, что как только ступит на землю в Японии, больше никогда не возьмёт в рот эту гадость. А теперь стоял здесь и буквально разве что не стонал от удовольствия. Чувствовал как дым проникает сквозь него, разливается по телу, ласкается с алкоголем и это было так круто, черт возьми, что глаза закатывались. Мыслей в голове совсем не осталось, он только снова смотрел на свою руку и осознавал, какой же он трус.       — И когда ты стал таким плохишом, Ива-чан, — Тоору растягивал звуки в своей привычной манере, совсем как в школе.       Хаджиме вздрогнул. Хотел было повернуться, оправдаться, но Ойкава опередил, запуская руки вдоль его талии. Он прижался грудью к спине Иваизуми, и в голове зазвенело. Так пронзительно громко, словно тысячи цикад подпевали звону колокольчиков. Даже мысли о том, что нужно дышать куда-то улетучились, и парень так и остался стоять, словно застывшая статуя. Пальцы одной руки цеплялись за сигарету, другой - не могли сжаться в кулак.       Тоору заметил раскрытую ладонь и, сочтя это приглашением, скользнул своей рукой по напряжённым мышцам прямо к ней, переплетая пальцы. Заполняя тянущую пустоту. Сколько сил и самообладания потребовалось Хаджиме, чтобы не издать протяжного стона.       Какой-то хриплый звук все же вырвался из его горла и он отвернулся, закусывая губу.       — Раньше бы ты мне уже затрещину выписал, Ива-чан, — Ойкава рассмеялся и положил голову на его плечо, ещё больше прижимаясь, вдыхая запах алкоголя, сигарет и дезодоранта с запахом какой-то бесконечной свежести. Видимо даже спустя столько лет Иваизуми не изменял себе. Он был все такой же. Теплый, родной.       — Пойдём внутрь, нас наверное уже заждались, — перестать касаться Тоору было мучительно. Отпуская его тёплую руку Хаджиме только ещё больше убедился в том, что именно там ей и было место.       — Вообще-то…- Ойкава отошёл на несколько шагов и виновато улыбнулся, почесывая затылок, — все разъехались. Ты когда вышел, все всполошились, что уже слишком поздно. Но ребята обещали, что мы ещё раз встретимся, — поспешно добавил он.       — Ммм, — красноречиво ответил Ива.       — Но я же здесь! И никуда не собираюсь!       — В смысле? — парень поднял непонимающий взгляд. То ли алкоголь мутил рассудок, то ли долгое расставание, но отвести взгляд было невозможно. Вот только в этих любимых глазах он видел отражение солнца, которое было Ойкаве спутником, любовью, жизнью, — а Суга? Он же ждёт тебя наверняка, — в слух сказать это оказалось сложнее. Слова застревали в зубах и приходилось буквально выплевывать это имя. Даже то, что Ива не ненавидел Коуши, не помогало. Скорее наоборот, делало все только хуже. Сугавара был идеальным, и соревноваться с ним было все равно, что играть в лотерею, в которой есть всего один выигрышный билет. И ты знаешь, кому этот билет достался. Но все равно стираешь раз за разом верхний слой, пытаясь найти хоть йену выигрыша. Ойкава сделал вид, что не услышал вопроса и закинул руку на плечо Иваизуми, притягивая того ближе к себе.       — Давай, как в старые добрые? Пойдём к тебе, поиграем в приставку. Как в старые? Смотреть на тебя без возможности коснуться? Гладить твои волосы пока ты спишь? Слушать твой голос, пока ты рассказываешь о том, какой прекрасный этот твой третьегодка из Карасуно?       — Конечно, пойдём. Я правда не прибрался после приезда.       — Да ладно тебе! Чего я там не видел! — Тоору засмеялся и наверняка вспомнил как вытащил журналы с порнушкой из-под кровати. Только вот Ива их туда специально положил, чтобы Ойкава нашёл и повеселился. Журналы с женщинами? Это было не то, что даже во время школы интересовало Хаджиме. ≫≫≫       — Мне казалось ты не любишь цветы, — Ойкава шагал мимо подоконника, уставленного керамическими горшочками. Все как на подбор терракотового цвета, каждый с поддончиком в тон, каждый с кактусом, ровным, ухоженным, красивым. Несколько даже цвело красивыми белоснежными цветами, режущими ночную черноту окон.       — Нуу…       — Я ведь дарил тебе кактусы на дни рождения! Точно! А ты всегда возмущался, говорил, что они умрут у тебя! А теперь смотри, целый огород вырастил, — Тоору улыбался пересчитывая, сколько же штук вырастил Иваизуми.       Умрут? Тоору, если бы ты знал, что он даже нанимал специальных людей, чтобы они поливали все эти несчастные создания, пока тот был в разъездах, командировках.       — Дарил, — Ива усмехнулся. Обсуждать кактусы с Ойкавой все же приносило спокойствие, пусть даже и мнимое. Он открыл небольшую тумбочку у дивана и достал из шкафчика бутылку виски, — будешь еще?       — Это же мой любимый! Как же так совпало? Не день, а чудо. Суга тоже постоянно покупает мне его, на какие-нибудь большие праздники, — резко прервавшись, он прошествовал на кухню и достал из шкафчика обычные кружки. Бесцеремонно, без спроса. Просто делая то, что хочет. Он ведь даже не спрашивал, где кухня.       Хотелось конечно спросить почему он так реагирует на упоминание о Коуши, но решиться было слишком сложно. Сам расскажет, если захочет.       — Вообще-то, есть стаканы для виски, — разглядывая чашки с Дартом Вейдером и штурмовиками, Хаджиме улыбнулся.       — Так душевней. Как будто мы снова в школе! Пьем лимонад и играем в гонки на желания.       Снова. ≫≫≫       Мягкие волосы коснулись щеки и Ива поморщился, пытаясь понять, что может щекотать его. Голова уносила фейерверками в какой-то дикий танец и парень попытался открыть глаза. Знал ли он вообще, что такое похмелье? Честно говоря никогда не хотелось.       Он чувствовал, что на нем что-то лежит, что-то тяжелое, теплое, пахнущее цитрусами, солнцем и каким-то свежим кремом.       Ойкава резко дернулся и еще крепче прижался к Иваизуми, рукой касаясь голой кожи под майкой парня.       — Коуши, давай еще немного поваляемся, — еле ворочающимся языком прошептал он прямо в скулу, так сильно обжигая своим дыханием, что казалось, на всю оставшуюся жизнь это чувство будет жечь, расползаясь ядовитыми лозами, обвивающими так быстро бьющееся сердце.       — Давай, — шепнул он в ответ, целуя его в макушку.       Пусть этот момент длится как можно дольше. Пусть хочется пить так, что язык не ворочается. Пусть в голове все взорвется от боли, пусть сердце выпрыгнет от горечи. Но Иваизуми не шелохнется, запоминая каждую секунду, пока Тоору прижимается к нему, пока целует его. Пока думает что он — Суга. ≫≫≫       — Зачем ты мне все это рассказываешь? — глаза Сугавары опухли от слез и каждый раз, проводя платком по покрасневшей коже, морщился от неприятного ощущения. Даже Хаджиме хотелось коснуться его холодными пальцами, чтобы хоть немного облегчить эту боль.       — Он любил тебя, — Иваизуми сглотнул ком, застрявший в горле, но это не помогло, — любил каждую секунду, так, как никого больше.       Они сидели в этом парке уже некоторое время. Солнце распалялось все больше и больше, но оба парня, облаченные в черные костюмы, не двигались. Их хотелось стереть из этой картины, они были неуместны. Слишком печальны для этого дня, который так и лучился светом, цветом жизни, яркими красками.       Коуши не шел черный костюм.       Ойкава, конечно, считал иначе, ведь именно в черной форме он впервые увидел его на площадке. Он любил отдавать ему свои черные водолазки, футболки, свитера. Просто чтобы смотреть на него, скользить взглядом, а затем раздевать так медленно, что мир казался слишком быстрым для них двоих.       Интересно, видя сейчас его заплаканное лицо, траурный костюм, эти трясущиеся руки, он считал бы так же?       — Я знаю, — ответил Сугавара, — и я его любил. В тот день мы впервые поссорились так сильно.       — Из-за меня?       Конечно нет. С чего в голову вообще пришла такая мысль. Но он не успел поправить себя, Коуши уже смотрел на него с такой серьезностью, которой он никогда не видел.       — Из-за того, что он не хотел рассказывать о болезни. Никому.       — И не рассказал, — Хаджиме закрыл лицо руками, — даже мне.       — Не хотел, чтобы вы видели, — Суга посмотрел куда-то в небо.       — Прости, — он проследил за взглядом и вздохнул.       — Да ничего. Тебе тоже больно, я знаю.       — Я тоже любил его, — тихо произнес Иваизуми и ком в горле снова застрял на этих словах. Он никогда их не говорил. Думал, что если не озвучит, все пройдет, кончится. А оно не кончалось, год за годом, день за днем, секунда за секундой. Менялись люди, лица, города, а это не менялось.       — Он тоже тебя любил, — голос Коуши дрогнул на последнем слова и он поймал устремленный на себя взгляд. Вихрь боли.       — Не так, как я хотел, — говорить становилось совсем сложно и Хаджиме встал с лавки, отойдя на пару шагов.       — Именно так, — тихо продолжил Суга, — мы ведь поэтому и начали встречаться, Ива. Он любил тебя, я любил другого. Мы нашли друг в друге утешение, стали опорой, стали, — Коуши перестал дышать и отвернулся, — стали жизнью друг для друга. А потом. Потом, когда я понял, что ты тоже его любишь… Я не смог ему сказать, не смог отпустить. Прости.       — Прости, — повторил Иваизуми. Тихо. Так тихо, словно эти слова на губах оседали тонкой коркой льда. Холодили, заставляли вздрогнуть, коснуться их. Будто это что-то бы изменило.       Прости.