Моя песенка спета

Прихожу, едва двигаясь, в грязно-противную стужу (странно даже — июль), силюсь холод и сырость принять. Где-то там в глубине эхом смеха разбуженный и не то что прощальный, но оставивший прядь невозможно колюче-расплавленных воспоминаний сердца стук навевает какую-то грусть и тоску. Ты же знаешь, мой милый, ожидание хуже страданий. Если хочешь, на мраморе — слева — меня дорисуй. Потому что не чувствую больше ни сил, ни вины, ни запала. Добровольно — заметь! — отрекаюсь от глупых имён. Всё, что было, то было. Внезапно бесследно пропало. Всё, что будет — к чертям пусть сгорает огнём. В этом пламени (я обещаю) найдёшь отражение загнивающей плоти моих нерастаявших слёз и возможно столкнёшься с не самыми милым те́нями, ненароком впадая в гипноз. Не суди меня строго, ведь не ты испытал эти муки. Ты не видел мой труп, холодеющий в свете лучей, и не смыслы твои растворились в глухом ультразвуке. Уходя навсегда, как ты мог меня бросить ни с чем?! Не гневись, умоляю, ведь пыталась нормально питаться, спать ночами, гулять, улыбаться глазами в ответ. Отчего-то в душе поселилась обида, и шансы на белёсое некогда счастье сменились чернеющим нет. Безобразно сплетённые мысли сольются в едино, в вязкой копоти исполоскав мои дни бытия. Всё равно улыбаюсь, потому что не мальчик — мужчина — незаметно вливал мне под кожу фильтрованный яд. Рыжий кот мне приветливо тянет пушистые лапки. Мягким пледом укроюсь, /согреться бы/ словно тобой. Ты ведь помнишь, любимый, как дети играются в прятки? Точно так же и мы: раз — ты вода, два — и уже не живой. Я не стану бороться за правду (а надо бы) боле. Просто молча разрежу полоску синеющих вен и отправлюсь к тебе, наконец-то не чувствуя боли. Моя песенка спета, даже если не ты её спел. Уж потом моё хладное тело отыщут в кровати, уж потом будут вздохи, молитвы и всякий беспомощный бред. Но, с другой стороны, нам с тобою и этого хватит, ибо истина в двух именах: Гермиона и Фред