Сатурация 70

      Ежедневная сводка в новостях. Кого-то раздражает, кого-то пугает, кто-то пролистывает, не глядя. Три разноцветных числа, три разноцветных графика: заболели-выздоровели-умерли.       Честно говоря, мы не смотрим на эти цифры. Меньше-больше… Мало поводов для радости. Для нас каждая точка на графике имеет свое лицо, глаза, имя и фамилию.       Понимание, насколько все серьезно, сваливается, как… ну, пусть будет как снег на голову. Это происходит, когда пациентка, поступившая нарядная, при макияже, прическе, к вечеру без посторонней помощи не может перебраться с койки на рядом стоящее стул-судно. Я придерживаю за плечи неожиданно тяжелое, худенькое тело, и мне вдруг становится очень страшно. Не за себя. За тех, кто по ту сторону стен.       Только у нас нет права на страх, неуверенность, панику. Нам нельзя.       Людей все больше. Поступают десятками, сотнями.       Ночью на посту заполняю бесконечные листы назначений, прислушиваясь к надсадному кашлю. Приемник заводит очередного поступившего: — И куда мы его положим? Штабелями укладывать людей, что ли? — огрызаюсь устало.       «Приемники» пожимают плечами. Хладнокровно передают напутствие дежурного врача: оно в нецензурной форме. Что поделаешь — ищем койки, собираем кислородные системы. «Слепила из того, что было»…       Кислород, блин. Кислорода не хватает. Просто не хватает, и все. Выкрутишь на полную подающий вентиль, едва не сорвав его, и смотришь, как вырываются из-под воды жалкие пузырьки. И ничего не можешь поделать. Ни-че-го… — Лягте, пожалуйста, на животик… — уже привычно. Странная рекомендация, однако работает. И потом, уже набравшись опыта, понимаешь: болезнь надо «вылежать» несколько дней. Если вытерпит, без капризов, что устал, надоело, «бока болят», есть шанс. Шанс на то что уйдет на своих ногах.       Гулять по коридору нельзя, но многие выходят. Мы «не замечаем». Иногда, если показатели позволяют.       Вот, например, женщине надо поговорить с семьей. Она улыбается, болтая с внучкой. «Бабушка скоро вернется»… Хорошо, если так.       Подходит другая. В руке — телефон, в глазах — тревога. — Скажите, как у Такого-то состояние? Его мама мне звонит… мы с одной деревни…       Да блин.       Хреновое у него состояние. Сатурация падает, лихорадка, сопутствующих вагон. Хреново все. Но там мама… — Сейчас лучше, — это почти правда. — Но не очень хорошо…       Делаю вид, что занята, дел много (дел и правда много, но поговорить, объяснить, успокоить надо обязательно. Но не в этот раз).       Не знаю, что односельчанка скажет маме.       Он умирает на следующий день. Стараюсь об этом не думать.       Еще в одной палате вижу на подоконнике старательно нарисованную детской ручкой открытку. «Бабушке». …Бабушка, вернись, пожалуйста, домой. Тебя внучка ждет…       В кармане всегда лежит пульсоксиметр. Измеряешь кислород в крови каждого несколько раз в день, тяжелым — каждый час. Пока загружаются данные, всем тревожно, на маленький приборчик все внимание. — Ну? Сколько? — Хорошо, — и у всех облегчение. Хорошо. Но это не повод расслабляться, в любой момент человек может «захужеть».       Кстати. Здесь все очень, очень суеверные. Не дай боже расхвалить. Порадоваться. Обещать. Все очень осторожно: — Пока нормально. Стабильно. Неплохо.       Если нет — то пациента «подняли». Подняли, значит, в реанимацию, значит… Кто знает. Может, выберется. Может «уйдет» — здесь не говорят о смерти. Странно, правда? «Ушел», или, как выражается чуть более циничная реанимация: «зачехлили».       В реанимации тоже «своя атмосфера». Там все совсем по другому.       Но об этом как-нибудь в другой раз.