Невидимая ниточка, золотое сердце и мамина инструкция

      Райнеру не хочется, чтобы их недолгая поездка в зимнему морю заканчивалась. Пусть даже тут холодно, пусть спать приходится под двумя одеялами, но пусть это длится очень-очень долго, ведь Райнеру так хочется быть счастливым.       Однако второй день уже отдает приближающейся драмой расставания. Осталось еще пять, но что за глупости — время летит так быстро.       Так что к вечеру второго дня Райнера охватывает взрослая такая, тягучая, душная, как янтарь, в который по случайности попадают насекомые, тоска.       Райнер, разумеется, старается не придавать этому значения. Тоска и тоска, есть дела поважнее: бегать, смотреть на море, играть и исследовать.       Все это оказывается куда веселее, чем Райнер думал.       К вечеру второго дня они с Бертольдом уже вполне осваиваются, так что даже решаются поспорить, кто первый добежит до номера.       Вообще-то Райнер так старается и почти что даже побеждает, да только спотыкается и растягивается на полу — в самый последний момент, причем — прямо перед Порко. Райнер ожидает от Порко чего-то зловредного, но Порко только смеется, пока Райнер потирает ушибленное колено, а потом говорит, изумительно подражая интонациям самого Райнера и его манере выражаться:       — Народы всего мира, Браун, солидарны с твоей борьбой против элдийских угнетателей.       Шутка выходит смешная, но Райнер через силу заставляет себя сохранить серьезность, а Порко вдруг протягивает ему руку.       — Хватайся, я сегодня довольный, можешь не ждать подвоха.       — Это очень по-товарищески с твоей стороны, — говорит Райнер. — Но...       Порко, впрочем, все равно хватает Райнера за руку и тянет вверх.       Бертольд сидит на кровати, щеки у него раскраснелись, и он запрокидывает голову, чтобы отдышаться.       Марсель на балконе.       — А что это ты там делаешь? — спрашивает Бертольд.       — Сторожу вишню, — говорит Марсель. — Нам дали замороженной вишни, но это на номер, а Порко хотел все съесть. Реально, было тяжело. Надо было научить его делиться.       — Это для компота, — говорит Порко. — Наверное. Но вкусно — капец.       И тут Райнер замечает, что Порко все еще сжимает его руку, сильно, больно, но у Райнера — низкая чувствительность, то, что это больно, Райнер замечает только когда смотрит на свои побелевшие костяшки пальцев.       Стоит Райнеру поймать взгляд Порко, как Порко тут же выпускает его руку, отталкивает ее.       — Делиться, — говорит Райнер. — Это правильно.       Марсель сидит на балконе, завернутый в зеленое покрывало. Там, снаружи, идет мелкий-мелкий, редкий-редкий, но снежок.       Есть замороженную вишню, когда идет снег — опасное дело. Так легко простыть. Но отчего-то это и чудесно — холодная вишня, холодный снег, далекий и соленый запах моря.       Вишни распределяет Марсель, следит за тем, чтобы всем хватило, чтобы все было по-честному: выдает по пять штук каждому на ладонь.       Справедливость — это важно, в этом мире вообще-то ничего важнее нет.       Руки у Райнера перемазаны в вишневом соке и замерзли. Косточки он сжимает в ладони. Бертольд прячет косточки в карман. Марсель кладет их рядом. А Порко сплевывает, отправляя их в далекий полет, в темное, снежное небо.       В отчаянной рыжине фонарного света, снег кажется золотыми хлопьями.       Порко говорит:       — А Пик сказала, что они с Энни вчера вызывали дух Имир.       — С идеологической точки зрения...       — Рот закрой, крошка политрук, — говорит Порко. — Короче, это надо делать через зеркало. Но она потом может убить. Пик сказала, что позовет на помощь, если вдруг что. Сегодняшнюю ночь девки боятся не пережить.       — Ужас какой, — говорит Бертольд.       — И нам нужно заняться чем-то жутким, — говорит Марсель. — Во всех книжках про летний лагерь, дети занимаются чем-то жутким. Я хочу получить все удовольствия от лагеря, так что надо бы подумать.       — Духов вызывать — для девчонок, — говорит Порко. — Звучит весело, конечно, но занятие не для пацана. Эй, Браун, а что там насчет страшилок?       — Каких страшилок?       — Ты говорил, что дрочер тебе всякую стреманину рассказывал как-то, и это был пиздец.       — Не ругайся, пожалуйста.       — Но это был пиздец? — спрашивает Порко.       — Да, — говорит Райнер. — Бертольд делает это весьма жутко.       — Серьезно? — спрашивает Марсель.       — Да, — говорит Бертольд. — Я действительно знаю много страшных историй. Но не уверен, что они вам понравятся. Они все глупые.       — Так я говорю, — добавляет Райнер.       — Да, так Райнер говорит.       — Но страшно ему? — спрашивает Марсель.       — Вроде бы страшно, — говорит Бертольд.       — Да, — говорит Райнер. — Из-за высокого артистизма, с которым Гувер все рассказывает.       Хотя артистизмом манеру Бертольда, на самом деле, называть, наверное не стоит. Наоборот, все дело в том, что голос у него становится совсем малоинтонированный. И это гипнотизирует.       — Вперед, — говорит Порко. — Рассказывай.       — Ладно. Жила-была одна девочка...       — Нет! — говорит Марсель. — Так ничего не получится. Все должно быть особенным, иначе я не испугаюсь.       Так они решают вернуться в комнату, развесить покрывала на стульях и устроиться под ними, Марсель такое вычитал в книжке.       Под покрывалами душно, но становится чуточку теплее. Они сидят, тесно прижавшись друг к другу, и Райнер чувствует теплое дыхание Бертольда на своем виске. Скоро заболит голова.       Конечно, Райнер отмыл руки до скрипа, но вишней они все равно пахнут.       — Ну, — говорит Порко. — Давай уже. Рассказывай.       Темно и душно, еще холодно, но все теплеет. Райнер говорит:       — Пожалуйста, тем не менее, избегай идеологически неблагонадежных тем в своих историях. Лучше бы мы поиграли в другую игру.       — Хорошо, Райнер, — говорит Бертольд.       — Да в какую еще игру, Браун?       Но ответа у Райнера нет.       — Не знаю. В спортивно-патриотическую, — говорит Райнер, и Марсель смеется, тепло его дыхания доходит до Райнера.       — Давай-давай, Гувер, — говорит Марсель. — Не ссы, мы реально хотим испугаться, так что смеяться не будем. Надеюсь, мы не повзрослели слишком рано.       Но правда в том, что они повзрослели слишком рано.       Бертольд говорит:       — Некоторые из моих историй основаны на реальных событиях. Но я не буду говорить, какие. Так страшнее.       И на самом деле. Мимика Бертольда становится совершенно безжизненной, а речь — все более монотонной. И это страшно, в общем-то, само по себе, безотносительно того, что именно Бертольд говорит.       Но он рассказывает про Черную Смерть, Хрустальных Солдатиков, Зеленые Пятна, Потерянного Титана и Жуткие Руки. Все истории у Бертольда заканчиваются плохо.       Например, так:       — Девочка и ее папа умерли и стали жить в гробу. Но они всегда были благодарны маме за то, что она помогла им переехать в новую квартиру.       Или так:       — И когда туда зашли марлийские коменданты, то увидели они только фарш, сделанный из людей, и несколько зубов и много-много ногтей.       Марсель и Порко слушают каждую историю, раскрыв рты, распахнув глаза, и вот Райнеру кажется в темноте: они же совершенно одинаковые.       Райнеру некомфортно и жутко, и вообще такие истории — ничем не полезные, ведь в них нет морали, ни прогрессивной, ни вообще хоть какой-нибудь.       Райнер и не замечает, что отодвигается от Бертольда и теснее прижимается к Порко. Но Порко не злится, говорит только и очень тихо:       — Такой ты чувствительный, Браун.       Только один раз Бертольд проходится по тоненькой дорожке над самой бездной — когда рассказывает историю о красной свинке.       — Такая страшная была красная свинка, — завершает Бертольд свой рассказ, и Порко подается к Бертольду, хватает его за нос, больно выворачивает, Бертольд валится назад, они путаются в покрывалах, Райнер вцепляется в Бертольда, стараясь его вызволить, Марсель пытается остановить Порко, и возятся они, наверное, минут десять: острые коленки, острые зубы, цепкие пальцы и тепло, такое сильное, что, в конце концов, перестаешь понимать, где кончаешься ты, а начинается кто-то другой. Возня утихает как-то сама собой. Их дом для страшилок разрушен, они лежат под покрывалом, и это оказывается ужасно темно.       От того, как быстро они дышат, утомившись, становится только жарче.       — Порко, сколько раз я тебе говорил, что нужно всегда считать до десяти, — говорит Марсель.       — Нужно с запретом не дружно, выходит, что я не в ответе, — говорит Порко. Райнер знает, откуда цитата — из книжки про лихого и хитрого лиса. Райнер книжку тоже читал, потому что они с этим лисом — тезки. Но лис оказался шкурником, бандитом и подлецом. Он ставил личные интересы выше общественных.       Бертольд потирает нос.       — Было больно, — говорит он.       — Еще расскажи, — говорит Марсель.       — А можешь, — говорит Порко. — Придумать для нас специально. Такая шиза, что мне даже нравится.       — Особые? — спрашивает Бертольд. Марсель говорит:       — Ну да. Круто будет, если придумаешь что-то для нас специально. У тебя классно получается рассказывать.       — И для Брауна, — говорит Порко. — Что, Браун, ссыкотно? Опротестуешь?       — Нет, — говорит Райнер. — Я ставлю общественные интересы выше личных.       Бертольд некоторое время молчит. Порко зевает и кладет голову Марселю на плечо.       — Зевать — только рот разевать, — говорит Марсель. — Иди спать, если тебе хочется.       — Я не хочу спать вообще, ты чего, — говорит Порко, голос его звучит оскорбленно. Порко все время задевает Райнера, пока пытается стащить с левой ступни носок с помощью правой.       — Жарко, — говорит он.       — Ладно, — говорит Бертольд. — Но я предупреждаю, я вспомню все, что знаю о вас, чтобы сделать вам больно.       — Больно? — спрашивает Марсель.       — Без этого по-настоящему страшно не будет. Чтобы кого-нибудь напугать, нужно надавить туда, где болит.       — Не стесняйся, — говорит Марсель. — Мне интересно.       И Райнеру интересно тоже, что бы он там ни говорил.       Бертольд снова надолго замолкает, Порко нетерпеливо ворочается, Марсель приподнимает простынь, впуская в их маленькое убежище холод и свет фонаря. Под этим беспощадным золотым светом лицо Бертольда тоже кажется безжалостным.       Бертольд говорит:       — Эта история для тебя, Марсель. Слушай.       — Но смотри, — говорит Порко. — Расстроишь моего брата, и пиздец тебе.       Марсель смеется.       — Порко, это же просто история!       Бертольд не спеша кивает, потом вытягивает руку, ладонью упирается в покрывало, и выглядит это почему-то жутковато, хотя причины Райнер найти не может.       — История называется "Невидимая ниточка", — говорит Бертольд. — Жили-были два брата, и однажды они пошли на речку купаться. Младший заплыл далеко-далеко, потому что был любопытный, а старший был самоуверенный, даже слишком, поэтому полез его спасать.       Историю Райнер узнает моментально, хотя Марсель рассказывал ее очень давно. Речка была спокойная, но глубокая, и Порко действительно заплыл слишком далеко. А Марсель действительно бросился его спасать. Порко было всего пять, а Марселю, соответственно, всего шесть. Спасение утопающих, при этом, дело сложное и опасное. Райнер читал инструкции, он знает. Тонущий, особенно, если это ребенок, часто не в силах справиться с паникой, он вцепляется в спасителя намертво, карабкается вверх, чтобы глотнуть воздуха, и это всепобеждающий инстинкт, воля к жизни в ее чистом, концентрированном виде, никто никому не объяснит, что так погибнут все.       Так почти и случилось, Порко вцепился в Марселя, а Марсель был слишком маленьким, чтобы с ним справиться. Острые ногти, цепкие пальцы, нехватка воздуха. Марселю было тяжело его держать, но отпустишь — он захлебнется. В конце концов, оба устали, и Марсель, позволив Порко в очередной раз вскарабкаться по нему наверх, понял, что сил всплыть у него не хватит.       Было страшно.       И очень-очень-очень холодно.       В этот последний решающий момент обоих и вытащил отец.       Райнер тогда подумал, что погиб бы в этой ситуации, потому что у него папы нет.       — Но почему, — спросил Райнер. — Он так поздно вас вытащил? Он разве не видел, что вы тонете?       А Порко тогда наклонился к Райнеру, будто хотел рассказать ему какой-то секрет, и сказал очень доверительно:       — Потому что надо быть мужиком, крошка политрук. Мужик должен справляться без папочкиной помощи.       Пятилетний ребенок. Шестилетний ребенок. Райнеру такая позиция показалась весьма безнравственной. Он это и сказал.       — Это потому что ты наебыш, Браун, — ответил Порко легко. — Батя это тебе не мамка.       Вот какая это была история. Про папу.       Но Бертольд рассказывает историю, в которой никакого папы нет.       — Старший брат пытался спасти младшего, но так как тонущие чаще всего не могут кричать, потому что времени, когда они оказываются над водой хватает только на вдох, никто из них на помощь позвать не сумел. Потом старший брат захлебнулся, а младший схватился за проплывающую корягу и смог, наконец-то, закричать. Обоих вытащили на берег. Старший мальчик был весь бледный, только губы синие-синие. А младший стоял живой. Вокруг собралось много людей. Все смотрели на мертвого мальчика и на его брата, и думали, до чего же они похожи. Маленький мальчик тоже смотрел на своего мертвого брата. Мальчику было очень плохо оттого, что брат не двигается и лежит на полотенце, не дышит и не говорит. И младший горько заплакал. А потом вспомнил, как старший брат ему всегда говорил: где бы я ни был, мы всегда будем вместе, потому что нас соединяет невидимая ниточка. Мы никогда с тобой не расстаемся по-настоящему, потому что эта ниточка тянется на любое расстояние, она никогда не порвется и не исчезнет, потому что моя любовь с тобой. От этого младшему брату стало легче, и он перестал горько плакать. Наоборот, он решил вырасти самым сильным и смелым мальчиком. И все у него получилось. Но как-то через много лет, он шел домой вечером и захлебнулся.       — Чего? — спрашивает Порко.       — Это называется "сухое утопление", — говорит Бертольд. — Случился спазм.       — Но не через много же лет! — говорит Райнер. — Это нелогично!       — Логично, — говорит Бертольд. — Если их связывает невидимая ниточка, что по ней должно по-твоему течь? Вода.       — Но невидимая ниточка, а не невидимая трубочка, — говорит Райнер, а потом смотрит на Марселя. У Марселя, обычно такого невозмутимого, вид растерянный. И тогда Райнер понимает, что история ударила точно в цель не потому, что она хорошая.       (Я так хотел спасти брата, хотел спасти брата, только спасти его, мне так хотелось, чтобы он жил.)       — Тупой конец, — говорит Порко. — И начало тупое.       — Страшно, — говорит Марсель. — Прямо ты молодец.       — Да не страшно это, — говорит Порко. — А тупо.       — Сейчас расскажу историю для тебя, — говорит Бертольд. — Она называется "Золотое сердце".       — Так в дурке, дрочер, говорят: объясните словосочетание: золотое сердце, золотые руки. Это на шизу тест.       — С таким названием, это не про Порко история, — говорит Райнер. Бертольд пожимает плечами и тем же малоинтонированным, безжизненным голосом продолжает.       — Жил-был принц. Он был злой и самовлюбленный мальчик, вел себя всегда очень плохо и многих он в своем королевстве обижал. За это волшебница убила его старшего братика. Она наслала бешенство на коня, и мальчик умер на охоте. Маленький злой принц остался один и очень скучал по брату.       Порко любит слушать о себе, он наваливается на Райнера, чтобы быть поближе к Бертольду.       — Слезь, — говорит Райнер.       — Тише, — отвечает Порко. — Пусть дрочер рассказывает дальше, лежи смирно.       — Маленький злой принц рос, и волшебница решила его навестить. И вдруг ей открылось то, чего она не знала раньше о маленьком злом принце. Какая это чудесная способность, подумала волшебница, иметь столько любви. Она подошла к принцу, который страшно тосковал по брату, и пообещала ему всемирную славу, если маленький злой принц отдаст ей свое сердце из чистого золота. Нет, ответил ей маленький злой принц, хер тебе, а не мое сердце, дамочка.       Марсель смеется, а Порко говорит:       — Ну-ну? Он ее запиздил?       — Нет, — говорит Бертольд. — Это же страшная история. Волшебница сказала: можешь не отдавать мне свое сердце, ведь я плохая. Но я жалостливая. Поэтому ты увидишь своего брата, только на минуту, но за это тебе нужно будет отдать все, чем ты владеешь — другим людям. Маленький злой принц раздал свои богатства, а потом и свои земли, но этого было мало, чтобы увидеть брата. Тогда он отрезал себе руку и отдал ее голодным. Но и этого было мало. И маленький злой принц отрезал себе ногу, он отдал ее голодным. Потом еще одну ногу. А потом, конечно, он приказал последнему своему слуге отрезать ему вторую руку. Но и этого оказалось мало.       Пальцы Порко до боли впиваются в плечо Райнера, дыхание Порко обжигает Райнеру висок.       И снова Райнер все понимает. Порко пугают такие вещи, он очень телесный. Порко всегда отводит взгляд, когда они встречают инвалида, и это чуть ли не единственная его слабость. А как-то раз Порко сказал, что стоило бы стать титаном только чтобы не искалечиться на войне.       Порко пугает и беспомощность. Беспомощность и уродство.       — Но у него еще оставалось сердце, — говорит Бертольд. — Из чистого золота. Волшебница хотела вырвать его сердце, потому что маленький злой принц теперь был беспомощным, без рук и без ног. Но сердце обожгло ей руку, потому что нельзя было взять его без согласия. Тогда волшебница нашла мальчика, у которого болело сердце, и послала его к принцу. Мальчик не решился ни о чем просить, но принц его пожалел, потому что видел, что тот болен. И принц отдал ему свое золотое сердце. Он научился быть очень добрым, когда отрезал себе руки и ноги.       — А потом? — спрашивает Марсель. — Чего потом?       — А потом, — говорит Бертольд. — Он увидел своего брата.       — И где тут страшно? — спрашивает Марсель.       — Вот именно в этом месте, — говорит Бертольд.       Порко хватает Бертольда за воротник, но Бертольд говорит:       — Вы же сами просили. Сами на все согласились.       — Да слезь ты с меня! — говорит Райнер.       И Порко вдруг замирает.       (Да какие уж там воспоминания, куда уж, я его прошу уже, только бы приснился, приснись, а он все не снится даже.)       — Брауну тоже расскажи, — говорит Порко. — Давай, расскажи такое для него. Райнеру, честно говоря, не очень хочется слушать. Но надо быть смелее. Смелее!       — Сейчас расскажу, — говорит Бертольд. — Только слезь с него, а то он не сможет испугаться. Люди, которые задыхаются, иногда бывают очень счастливы.       Райнер спихивает с себя Порко, и Порко снова кладет голову на плечо Марселю, он легко забывает все, что ему не нравится.       — История называется "Мамина инструкция". Жил-был один мальчик, он всегда и во всем слушался маму. Этот мальчик был марлиец, поэтому у него была квартира с тремя комнатами. И вот один раз его мама должна была уехать по делам ночью. А мальчик еще никогда не оставался один дома ночью. Мама сказала ему, что нужно делать в случае пожара или если придут грабители, мама сказала ему, как быть, если прорвет трубу в ванной, мама сказала ему, как поступить, если вдруг случится землетрясение. Еще мама сказала: а если придет этот, то тогда включи везде свет, в каждой комнате, в ванной, на кухне и в коридоре тоже. Когда включишь везде свет, то можешь ничего не бояться и идти спать. Мальчик все в точности сделал, как сказала мама: он полил цветы, помыл посуду, приготовил суп. Но он не мог включить свет во всех комнатах, потому что тогда бы расходовалось много электричества, а его учили, что так нельзя. Поэтому он лег спать и подумал: если этот придет, можно будет свет включить и потом. Так мальчик впервые не послушал свою маму. Он проснулся посреди ночи, ему показалось, что мама прошла мимо, но дома ее не было. Мальчик стал искать ее, но в темноте найти не мог. Тогда мальчик попытался включить свет, но выключатель не работал, он щелкал им и щелкал, и в другой комнате тоже не работал, и в третьей, даже в ванной и в коридоре. Света не было даже за окном. Стало абсолютно темно. А потом позвонили в дверь.       В этот момент Порко тыкает Райнера под ребра, и Райнер оглушительно кричит. Сердце заходится, Райнера бросает в холодный пот. Порко прижимает пальцы к его шее — пощупать пульс.       — Страшно тебе, Браун? — спрашивает он.       — Отстань от меня! — взвивается Райнер. Он дышит часто-часто и не может остановиться, воздуха не хватает. История ужасно некомфортная, в ней что-то есть, чего Райнер не может сформулировать. Бертольд продолжает лежать неподвижно.       — А кто это был? — спрашивает Порко. — Что это за этот?!       И Бертольд на секунду выглядит так, словно может назвать даже имя.       (Как темно, надо же, до чего здесь темно.)       — Неважно, — говорит Бертольд, наконец. — Этот и все.       Марсель спрашивает:       — А про тебя страшилку сможешь рассказать?       — Нет, — говорит Бертольд. — А то я сам ее испугаюсь.       Потом Марсель говорит, что пора спать, уже давно отбой, и Райнеру становится так стыдно, что они потеряли счет времени, он даже забывает бояться.       Но ночью Райнер не может заснуть еще очень и очень долго.