Магистр из Старой столицы

I am lost in a rainbow

Now a rainbow is gone

Overcast by your shadow

As our worlds move on

The Irrepressibles

I'm Lost

В конце лета полуразложившийся труп Старой столицы превращался в мумию. Солнце, не щадя, поливало зноем низкие бурые здания и узкие улочки. Краски выцветали, зелень увядала. Восточный ветер приносил облака пыли, и она будто пудра покрывала все вокруг. Полдень был тише полуночи. Выйдя в этот час на улицу, незадачливый путник мог услышать, как на соседней улице хлопают поблекшие флаги или как хрипло дышит измотанный бродячий пес, развалившийся прямо посреди дороги. Никто не давал ему воды, и он копил силы, чтобы последним рывком спустится к каналу, к низкой мутной взвеси, которая не стоила всех его трудов. Ставни постоялого двора были закрыты и занавешены тонкими сетками, но пыль все равно проникала внутрь. Обычных иногородних это сводило с ума, но не мага, этого сделали из другого теста. Он равнодушно переносил августовский зной и его злобных спутников. Весь день он сидел в общей столовой, за большим столом из старого кедра, писал что-то, рылся в толстых книгах. Их приносили прямо из главной городской библиотеки. Хозяин торчал на кухне. Маг был единственным постояльцем, тем не менее плечи здорового плотного мужчины согнулись как под тяжелой ношей, а глаза покраснели от бессонницы. Пока что маг не чудил и платил за все, что требовал, но от этого беспокойство только нарастало. По сигналу медного колокольчика хозяин бросился в зал. Убрав со стола пустую тару, он принес новые бутылки, маг пил только привозную воду, а также холодное мокрое полотенце. Благодарности, конечно, не дождался. Маг был молод, по виду только только из их таинственной школы. Красивое лицо, темные волосы, широкий лоб, ясный взгляд, упрямый подбородок. От таких почему то ждешь другого отношения, не такого, как у старших магистров, но все они из одной породы и считают простых людей навозом. Дверь распахнулась, и в зал вошел амбал, закутанный в белую хламиду. Трактирщик поспешно удалился, боясь, что даже одно ненароком услышанное слово может втянуть его в неприятности. Визитер откинул капюшон с загорелого лица, измаранного веснушками, поклонился, одновременно утирая пот со лба и колючего ежика светлых волос. Человек его рода занятий должен был демонстрировать нанимателю определенную долю неуважения, чтобы тот не чувствовал себя хозяином положения. В Старой столице маги неохотно прибегали к помощи своего искусства, опасаясь пробудить неподвластные им силы, и все же амбал рисковал. — Мастер Пелл, — парень отложил перо и холодно улыбнулся. Пелл намек ухватил и больше не выкаблучивался. — Мы выполнили ваше поручение, господин магистр. Поймали того типа, который портил ваши ловушки и отметелили, не сильно, но болезненно. — Вы узнали, кто он и зачем это делал. — Да, Торин Раткан, аристократ. — Его семья пользуется влиянием? — Не слышал, — Пелл хмыкнул, — Один из моих парней говорит, они с дружками уже колотили этого хлыща, поймали его и еще парочку голубков рядом с Коптильней. Маг рассеянно кивнул, эта часть истории его мало интересовала. — Почему он мешает моей работе? Бандит наморщил лоб, его мысли ступили на незнакомую территорию. — Он сказал, ловить ортов — преступление. Это убивает красоту и прочее в том же духе. Я б сказал, голова у перчика забита тем, чем у других отхожее место. Но мы свой гонорар отработали. — Да, — маг потянулся к висевшей на спинке соседнего стула хламиде, такой же как и у Пелла. Сразу по прибытии чужак купил местную одежду, светлую, легкую и свободную. Правда новые рубашки он отправил самой искусной мастерице, чтобы та вышила на круглом вороте черные знаки его гильдии. Нашарив в кармане кошелек, парень отсчитал пять оговоренных серебрянок и добавил к ним еще две. — Продолжайте наблюдать за Башней, если господин Раткан появится там снова, схватите его и известите меня. — Схватить вежливо? — Не слишком грубо. — Понял, — Пелл снова поклонился и взял деньги. После его ухода маг повертел головой, разминая затекшую шею, прижал к лицу влажное полотенце. Он сидел, не разгибаясь, несколько часов. Чтение магических книг напоминало вымывание золотого песка в темной чернильной реке. Пока оно не принесло успеха, только новые загадки и предчувствие чего-то великого. Магистр еще никогда не ощущал ничего подобного, хотя побывал во многих древних городах. В крови бурлил охотничий азарт. Ему нравилось Старая столица, но он понимал, тех своих коллег, которые обходили стороной «тысячелетний труп». Для магов воздух здесь был наполнен битым стеклом, где-то более острым где-то менее. Общий зал задрипанного постоялого двора относился к носителю дара терпимо, главная городская библиотека будто вбивала в голову толстые гвозди. На одних улицах ветер дул в спину, облегчая шаг, на других наваливалась невидимая тяжесть. Тем не менее маг пристрастился к ежедневным прогулкам. Для них он всегда выбирал один и тот же час, когда жара начинала спадать, но город еще находился в состоянии сонного оцепенения, однако маршруты каждый раз были разные. Сегодня он планировал пройти вдоль правого берега канала, через рынок и Площадь обелисков и к заходу солнца добраться до Башни. Ловушки следовало поправить до наступления полной темноты. Когда из полотенца ушла вся прохлада, магистр швырнул его на блюдо. На белой ткани остались грязные следы. Пыль доставала свои жертвы и за закрытыми дверьми. Свет, исходящий от высокого сосуда с драконьими слезами потускнел. Волшебная жидкость перестала впитывать жар и преобразовывать ее в свет. Перед тем, как приняться за чтение, маг дал владельцу гостиницы несколько поручений: принести новый сосуд, отправить посыльного в библиотеку за следующей порцией книг, а также разузнать все, что можно, о Торине Раткане. *** За книгами время летело незаметно и все же его прошло слишком мало, чтобы посыльный успел вернуться, однако кто-то вошел. Магистр с неохотой поднял голову, фигура застыла в дальнем конце зала, ее шатало. Собравшись с силами, посетитель приблизился и откинул пыльный капюшон. Один глаз у него заплыл, губа была рассечена, под носом застыла струйка запекшейся крови. Русые волосы прилипли ко лбу. Здоровый глаз смотрел на мага прямо и с вызовом, незнакомец будто желал, чтобы его добили. — Мастер Раткан, — я полагаю. В место ответа аристократ с усилием поклонился. — Я бы хотел поговорить с вами, господин магистр, — от боли он прикусил губу, потревожив ранку, выступила свежая кровь. — Садитесь, — маг придвинул к нему открытую бутылку, из которой только что пил, — Воды? Раткан должен был отказаться. Из суеверного страха люди избегали вещей, до которых дотрагивались носители дара. Но он сделал глоток, закашлялся, скривился. Парни Пелла наверняка сломали ему ребро другое. Однако до пресловутого жадного глотка он справлялся, дыша мелко и редко. Подавив боль, он все же выдавил из себя сиплое: — Благодарю. — Зачем вы пришли? Магистр наблюдал за противником. Как у всех выпускников магической школы у него была привычка оценивать людей по принципу девяти кругов силы. Сколько бы выдержал Раткан? Он шел сюда от самой Башни по безумной жаре, избитый и обессиленный. Он посмел заговорить с магом, без лицемерно опущенных глаз и раболепия в голосе. Он не боялся. На упрямстве, силе воле, умении преодолевать боль можно было вытерпеть первые три года обучения, пройти через три круга. Но Ратканом двигала вера в идеалы и принципы, а это никого не доводило до добра. До выпуска он бы не дожил. — Я хочу, чтобы вы кое-что увидели. Пойдемте со мной. — Куда? — Ко мне. Я покажу вам, почему ваши ловушки — чудовищны. Маг сцепил пальцы, его взгляд ползал по бледному лицу, ища признаки того самого фанатизма, который заставляет забыть о здравом смысле и об инстинкте самосохранения. Глаза закидывали собеседника вопросами: Ты же понимаешь, наивный дурак, разницу между «не могу колдовать» и «опасаюсь колдовать»? Ты представляешь, что с тобой сделает моя сила? Веришь, что твоя жертва послужит высшей цели? Не думаешь, что придут мои товарищи и все равно заберут то, что тебе дорого? — Я не причиню вам вреда. Слово чести, — Раткан сжал губы. Магистр усмехнулся. Любопытство толкало его ответить согласием, и он уступил. — Что ж я пошлю за повозкой. — Хорошо, — аристократ сморгнул. — Можно мне взять бутылку воды и эту миску? — Пожалуйста, — магистр подумал, что собеседник хочет стереть с лица кровь, но тот поковылял к двери. Затылок у него тоже был разбит. Жара загустела будто смола, маг немного постоял на крыльце, убеждаясь, что сможет в этом дышать и двигаться. Раткан сидел на тротуаре, а рядом с ним жадно лакал из миски серый бродячий пес. Аристократ зажмурился. Его лицо блестело, наверняка, пот разъедал ссадины, но Торин выглядел умиротворенным, будто человек, который, наконец, успокоил плачущего ребенка и наслаждается тишиной. Он был красивым, как бы сделанным из тонкого дорогого фарфора, а синяки, кровь, испачканная одежда все это было лишь внешней грязью, которой не под силу испортить совершенство. Пес лизнул его ладонь. Собаки по большей части глупы и доверчивы. Магистр подошел, щуря глаза. В острых солнечных лучах пустая бутылка сверкала, как чистый изумруд, Раткан выглядел бестелесным ортом и только пес оставался куском шелудивого дерьма. — Зря тратите воду, он все равно подохнет. — Я беру его с собой, — здоровый глаз широко распахнулся. Карий, очерченный по краю радужки черным. Маг будто обжегся, наверно, слишком резко глотнул горячего воздуха. По вискам и по спине ползли струйки пота. Все как у простых людей: неуверенных, беспомощных, слабых. Так не годилось. — Заберете потом, — он накинул капюшон, — Я скажу, чтобы о нем позаботились до вашего возвращения. *** Спустя полчаса тряски по разбитым мостовым, они выбрались из клети, обтянутой тонкой белой тканью. Раткану поплохело, он качался и едва не упал. Но непоколебимая уверенность в своей цели помогла ему удержать равновесие. В отличие от остального города аристократический квартал сохранил краски, хоть они и поблекли. Говорили, здесь есть улица, вымощенная синим камнем, и лазурь течет по ней как река. Магистр собирался на нее взглянуть. Толстую наружную стену дома когда-то покрасили в бордовый и пустили по краю оранжевый орнамент, уже почти стертый ветром и солнцем. Пока Раткан отпирал тяжелую дверь, маг рассматривал следы краски, будто таинственные письмена. Они пересекли внутренний двор, засаженный деревьями с толстыми бугристыми стволами и мелкими листочками, только такие уродцы могли вынести местный климат. Посреди двора пустой глазницей зиял пересохший фонтан. Дверь в дом была не заперта, и они без промедления вступили в искусственный сумрак, пропитанный запахами давно не открывавшегося шкафа. — Нужны драконьи слезы, — пробормотал Раткан. — Подождите, я сейчас. Держась рукой за стену, он двинулся вперед, магистр опустился на каменную ступеньку лестницы, которая вела на второй этаж. В задней части дома зажурчал разговор, но это его не касалось. Из полотняной сумки он вытащил бутылку воды, глотнул. Маг почти жалел, что не чувствовал невидимых игл и осколков Старой столицы, это отвлекло бы его от глубокой тишины внутри себя. Вернулся Раткан, его шаг сделался пружинистым, а руки подвижными, раньше они были прижаты к телу, теперь дергались, будто узлы вязали. —Все готово, я боялся, что вы уйдете, я не хотел вас оскорбить, я знаю, вы — маг, а я не выказал вам должного почтения. Искренне прошу прошения, но, пожалуйста, не дайте моей слабости все испортить, — его речь бежала в припрыжку, чем бы аристократ не взбодрился, средство было сильное. Они поднялись на второй этаж, магистр больше не боялся засады. Раткан был не из тех, кто бьет в спину. Он не прятал свои чувства и не стыдился того, что они у него есть. В конце темного коридора лежала полоска света из дверного проема. Она была похожа на один из знаменитых холсидских ковров, сотканных из золотого руна. Раткан пропустил гостя вперед, и маг шагнул в большое круглое помещение. Там не было ничего кроме сосудов с драконьими слезами и картин. Шесть больших полотен стояли вдоль стен, изображали они… Они изображали сияние, или даже не изображали, а… как-то удерживали на своей поверхности переливы света, сверкающую круговерть оттенков, намеки, которые еще не сложились в очертания… Ученые, над чьими трудами корпел магистр, много рассуждали о природе ортов, о том, чем могут быть таинственные создания: сущностями иных миров, отблесками первородного пламени, обрывками несформировавшегося будущего… Но никто не пытался их описать и не допускал мысли, что там где бесполезны слова справятся краски. — Это вы нарисовали? — Да, — Раткан стоял, привалившись к стене и зажав ладони подмышками. Он будто опасался, что от любого резкого движения его рисунки могут сорваться с холстов. — С натуры? — Да. Магистр нахмурился. — Они явились вам. Странно. И насколько ваши картины точны? — В меньшей, чем мне бы хотелось, — живость речи он тоже сдерживал. — Зачем вы показали их мне. — Потому что в вас есть что-то живое то, что способно испытывать нужду в чуде и способно его разглядеть, — Раткан отлепился от стены. — Орты — это не зверушка, которую можно изучать под всеми этими вашими линзами, препарируя и разбирая на части. Так вы их не поймете, никогда не поймете. Это чудо — чудо нужно принять и надеяться, что оно примет вас. Вы не… — колени подогнулись, и аристократ рухнул на пол. *** Лекарь принял плату и поспешил к другим пациентам, магистру тоже не было смысла задерживаться в чужом доме. Раткан спал, мальчишка-слуга вполне мог о нем позаботиться. Маг вышел в коридор, но не повернул к лестнице, а направился в комнату с картинами. И снова он стоял перед ортами, напрягая глаза, свет от драконьих слез почти весь истаял. Магистр не знал, что пытается выведать, в конце концов, картины — это всего лишь смесь желтка, пигментов и прочих химикалий. Пусть Раткан — талантливый художник, он ничего не понимает в природе ортов. И все же… За последние несколько сотен лет ни один ученый, ни один создатель самых изощренных ловушек не видели настоящего орта, а лишь пережевывали сведения из древних источников. На широком подоконнике лежали альбом и пара свинцовых карандашей. Повинуясь внезапному порыву, маг попробовал нарисовать птицу, потом домик, собаку. Получились уродцы. Его рука не знала языка, на котором так свободно и бегло говорила рука Раткана. Магистр сел на пол, картины обступили его, будто закрытые двери или пустые зеркала. Он вытянулся на гладких, будто шелк, досках. Прислушался к тишине внутри себя, отчаянно надеясь, что та испугается пристального внимания. И тогда, наконец, отыщутся слова, которые отпирают запертые двери. *** — Доброе утро, господин магистр. Маг раскрыл глаза и повел одеревеневшими плечами. Он уснул прямо на полу. Раткан сидел рядом и едва заметно улыбался, но прятал он не издевку, а дружелюбие. — Позавтракаете со мной? — спросил аристократ. Магистр сел, не понимая в своем ли он мире, или каприз судьбы закинул его туда, где он вдруг стал обычным человеком, а не разрушительной силой в человеческом обличии. — Сначала скажите, почему вы меня не боитесь. — Если вы сделаете что-то страшное, то я буду вас бояться, а до тех пор нет. — Неразумная позиция. — Какая есть, — Раткан все-таки улыбнулся, насколько ему позволила едва поджившая губа. Правый глаз глядел через узкую щелочку, окруженную густым фиолетовым синяком. — Вы покажите мне ортов? — Это может занять время. — Оно у меня есть. Раз в три года магам рекомендовалось взять перерыв и заняться исследовательской деятельностью вместо практики. Считалось, это предотвращает выгорание. Магистр весь свой свободный год решил посвятить ортам и Старой столице. — Если уберете из башни ловушки и головорезов, нам повезет быстрее. — Обращаете меня в свою веру? — Показываю другие возможности, но решение — за вами. И спасибо вам за то, что позвали лекаря. Я компенсирую ваши расходы. — Я предпочитаю, чтобы долги мне возвращали знаниями, а не деньгами. Думаю, вы можете много рассказать мне о вашем городе, — маг поднялся и протянул руку Раткану, то ли помогая встать, то ли предлагая сделку. Аристократ ухватился за его ладонь, принимая помощь и скрепляя договор. *** Прошло двенадцать закатов, и хотя орты не появились, магистр не считал это время потраченным зря. Из Раткана получился отличный гид. Вместе они облазили всю башню, изучая рисунки и мозаики. У художника был другой взгляд, весьма любопытный к деталям, но аристократ почему-то избегал зала со статуями, самого роскошного из всех. Зала, где семь драконов в натуральную величину, все еще с гордостью расправляли объеденные временем крылья. Когда магистр тянул спутника туда, тот соглашался с тоской и через силу, будто для него, как и для мага, некоторые места были хуже раскаленной сковороды. А в конце они всегда поднимались на крышу и бродили под огромным небом среди больших каменных лиц, выраставших из пола и бесстрастно смотревших вверх. Оседав парапет, Раткан говорил о городе, уверенно ориентируясь в скопище огней, будто паривших в темноте. Синяки и ссадины зажили, правый глаз открылся и к удивлению мага оказался не темно-карим, а зеленым с примесью карего. "Нянька говорила, мне в глаз плюнула птица-змей, оттого и цвет другой", — Раткан усмехнулся, заметив, что магистр приглядывается к нему чаще и дольше, чем нужно. В его взгляде мелькнул ответный интерес. Тринадцатый закат дотлел и погас, к ночи поднялся ветер, который дергал полы хламид и трепал волосы Торина, их давно было пора подстричь. — … На месте драконьих ям, — его рука указала на запад, — император Гордарий велел построить квартал для мастеровых, которых он захватил в Тадеше. Ямы засыпали известью и солью, но дети у тадешцев все равно рождались с разными уродствами. При Виспезии квартал обнесли стеной и чужакам запретили любые контакты с местными. А через полвека началось восстание красных повязок и почти всех тадешцев перебили. Немногие уцелевшие спрятались под землей. По слухам их потомки до сих пор живут под городом, они проникают в подземные этажи и воруют детей. Когда я был маленьким, то наотрез отказывался спускаться в релаксарий, даже в самую страшную жару. — И до сих пор не спускаетесь? Среди жителей Старой столицы было принято пережидать августовский зной в подвалах. Богатые устраивали там роскошные термы и комнаты отдыха, релаксарии. — Не спускаюсь, хотя тадешцев больше не боюсь. Но в подземельях мне неуютно, лучше уж на жаре, но на воле. — Мне тоже, — маг впервые упомянул о чем то личном. — Не люблю, когда нет неба. Торин посмотрел на него, взгляд двинулся вверх от подбородка к губам, через переносицу и лоб к прямой линии пробора. Магистр замер, будто его коснулись пальцами, не взглядом. — Я хочу вас нарисовать. — Зачем? — Вы — красивый. Мне нравится форма вашего лица: широкий лоб, небольшой подбородок, тонкие скулы и чуть раскосый разрез глаз. Но мне хотелось бы запечатлеть не это, а то, что внутри вас. — Мне говорили о ваших пристрастиях, мастер Раткан. Торин не отвел взгляда. — Вы их не одобряете? — Я их разделяю, — невысказанное предложение повисло в воздухе. Теперь они смотрели глаза в глаза. И это было все равно, что швырять в топку свой страх, сомнение и вину, может быть, поэтому их охватывал жар, будто снова наступил полдень. — Я буду заниматься любовью не с магом, а с парнем, который мне нравится, и хочу знать, как его зовут. По имени к магу обращался только другой маг, посторонние обходились титулами, прибавляя к ним название города, где магистр обитал или родился. Чужак мог назвать любое имя: случайного попутчика, забытого героя, знакомого аристократа…он назвал свое: — Солден. *** Магистр захлопнул дверь спальни, и они остались вдвоем, отгороженные от остального мира, но не от неловкости. Торин раскупорил свежий сосуд с драконьими слезами и поставил на пол рядом с резной деревянной кроватью. По стене распласталась скрюченная тень. Раткан был очень сосредоточен, будто готовился к магическому ритуалу. Скинул хламиду, стащил через голову рубашку. Грудная клетка все еще была перебинтована. Снимая штаны, он наклонил голову, и отросшая челка упала на глаза. Из его движений пропала легкость, и виной этому был взгляд Солдена, который жадно хватал за тонкие запястья, шарил по впалому животу, скользил по напрягшемуся члену и по бедрам, будто задевая редкие золотистые волоски. Торин широким шагом направился к подоконнику, заваленному вещами, очень трогательный в своем старании выглядеть спокойным. Кровь прилила к паху. Солден понял, что все это время задерживал дыхание и втянул немного воздуха. Осторожно, будто боялся, что резкий вздох разорвет легкие. Тишины внутри больше не было: сердце колотилось, а вместе с ним билось и нечто другое, безумное, дикое. Когда Торин, отыскав флакон со смазкой, повернулся и посмотрел на него, это странное нечто начало рваться с цепи, будто голодный зверь. Взгляд Торина был откровенен и требователен: «я отдаю тебе всего себя, и возьму тебя всего». И пусть теперь у мага было, что предложить кроме тишины, но были ли нужны Раткану его бешеный вой, скулеж и голод? Торин сделал шаг, потом другой и чем ближе он подходил, тем глубже проникал его взгляд. И чем больше он видел, тем увереннее его разномастные глаза говорили «да». Одежда мешала. Раньше магистр трахал любовников, не раздеваясь, сейчас его раздражала мысль, что между ним и Ратканом будет тонкая мокрая от пота преграда. Торин помог ему избавиться от всей этой лишней шелухи. Когда они целовались, Солден слишком сильно стиснул парня, тот вздрогнул от боли и тут же прильнул теснее. Маг приказал рукам держаться шеи, ягодиц, паха. Забрал яйца в ладонь, потеребил, Торин простонал его имя, дернул бедрами, требуя больше прикосновений, выгнулся, когда жесткие пальцы сжали его член. На поглаживание он откликнулся хриплым вздохом. Левая рука с зажатым в кулаке флаконом обвила шею мага, правая по-хозяйски распласталась по спине, наткнулась на старые рубцы, очертила, присваивая себе. Солден мягко толкнул любовника к стене. Казалось, стоя будет удобнее, меньше риск потревожить заживающие ребра. Хотя в глазах Торина не было страха ни перед старой, ни перед новой болью. Маг отвел с его лба волосы, открывая лицо, и не смотря на ноющий от нетерпения член, задержал взгляд. Он в жизни не видел ничего прекраснее. Раткан улыбнулся, флакон перекочевал из ладони в ладонь. Руки были влажными, стекло — скользким. Солден вытащил пробку зубами. Вылил все, что было на ладонь, пустой флакон полетел на пол. И пока он размазывал вязкую жидкость по члену, Торин повернулся спиной, расставил ноги. Мысли тонули в красном тумане, тело жило желаниями своими и чужими. Пальцы проникли внутрь, растянули, потерли, Раткан поддался, подался назад. Запрокинул голову, мягкие волосы мазанули мага по щеке, тот, весь сжавшись, будто пружина, толкнулся внутрь. Торин застонал, замер, ему было непривычно принимать в себя член. Солден успокаивал, шепча что-то ласковое, как-то в раз научившись подбирать нужные слова, и коротко целовал шею и плечи, пока мышцы любовника не расслабились. Тогда он отпустил на волю то, что бешено колотилось в груди. Оно превратилось в короткие горячие толчки. Быстрее. Сильнее. Шлепки тел, грохот крови в ушах, стоны, задушенные нехваткой воздуха. Весь этот шум напоминал о битве. Финальный удар едва не опрокинул их на пол, каким-то чудом Солден удержал обмякшего любовника, хотя сам едва устоял на ногах. — Воды, — прошептал Торин. — Сейчас, — магистр пошевелил пальцами, призывая магию. К счастью та откликнулась не сразу, и он вспомнил, где находится. Чары в Старой столице были крайним средством, а не способом сделать жизнь комфортнее. Солден выскользнул из любовника и оглядел комнату, сумка валялась рядом с кроватью. А внутри — почти полная бутылка воды, конечно теплой. Торин сполз на пол, и сел, прислонившись к стене. Глаза рассеянно смотрели из-под опущенных ресниц, его будто унесли на небо, где открыли девять тайн, а потом снова вернули на землю. Член безвольно завалился на бок. По позвоночнику Солдена побежала дрожь, он опустился между раскинутых ног. Торин приник к поднесенному горлышку бутылки, кадык дергался, когда он жадно глотал. Взгляд немного прояснился. Раткан откинул голову назад и глубоко вздохнул. Маг допил остатки воды, у него тоже пересохло в горле. — С тобой все в порядке? — спросил он. Откровенные разговоры были ему непривычны. — Мне не больно, — Торин привлек его к себе. — Мне хорошо. Солден пристроил голову на плече любовника, стер каплю пота с его ключицы. Молчание магистра было набито личными вопросами, оно как дешевый матрас, сварганенный из мрак пойми чего, не давало телу расслабиться. Торину не составило труда угадать, что хочет знать любовник. — У меня давно никого не было, — тихо проговорил он. — Точнее был один раз, но это… Ты ведь собирал информацию обо мне? — Да, — пальцы изучали очертания его мышц от плеча и до локтя. — Но узнал я немного. Твои родители, покончили с собой, тебя воспитывал дядя, потом вы порвали всякие связи. Ты зарабатываешь на жизнь, рисуя портреты на заказ и водишься с… — Извращенцами, — закончил за него Раткан беззлобно. — Мои родители не хотели стареть и после пиршества юности доедать крошки со стола. Они решили уйти в самой высшей точке жизни, красивыми, здоровыми, молодыми и влюбленными. Они все это написали в своем предсмертном письме, но я… Мне ничего не оставалось кроме как смириться с их выбором. Что касается дяди… Дядя считал их сумасшедшими, а меня — порченной вещью. У черных ворон не родятся белые павлины. Он не слишком удивился, когда узнал, что я целовался со своим учителем рисования. И… решил преподать мне свой урок, предложил показать какая это мерзость любовь двух мужчин, — голос дрогнул, каждое новое слово давалось тяжелее предыдущего. — Ублюдок. — Это не было насилием. Я сам согласился. — Торин смотрел в пустоту, жесткие щупальца воспоминаний до сих пор сжимали ему горло: — Я хотел доказать, что я чувствую по-другому, отстоять свое право быть другим. Мне было тринадцать и я мало что понимал в людях и в себе. Он оказался прав, это было мерзко. Рот Торина скривился. Маг коснулся его губ губами в безотчетном порыве убрать всю застарелую горечь. Раткан почти сразу оборвал поцелуй. Потребность закончить историю была сильнее, и он зашептал с лихорадочной торопливостью: — Выводы я сделал, пусть и не те, которых от меня ждали. Нельзя заниматься любовью, если в ней участвуют только тела, и нет ничего от души, — он уткнулся носом в шею Солдена, и тут же обиженно «айкнул», не слишком удачно повернувшись. — Давай-ка переберемся в кровать. Через десять дней Торин предложил переехать к нему. *** Магистр опустил на пол дорожные сумки и оглядел комнату, настраивая себя на то, что это не просто случайное обиталище. Это — дом. Тяжелый железный ключ, который Торин утром оставил на подушке, оттягивал карман хламиды. Солден выбрал эту комнату, ориентируясь не на внешний вид, а на внутренние ощущения. Он даже не рассмотрел ее толком, мебель была закутана белыми простынями, на полу лежал тонкий слой пыли. Теперь простыни были убраны, а спальня отмыта. На полу стояли сосуды со свежими драконьими слезами. Мальчишка слуга постарался на славу, мага он боялся, намного больше чем хозяина. Солден скинул сандалии и ступил на тонкую шкуру песчаной пантеры, мех ласкал ступни, будто бархат. Пальцы коснулись спинки кровати с тонкой резьбой. В Старой столице любили делать из дерева нечто вроде затейливых кружев, но для этого годились только самые дорогие и твердые породы. Маг открыл тонкие дверцы стоявшего у стены шкафа. Внутри пахло свежим морским бризом, отличительным признаком вилланского дуба. Полок было много, намного больше, чем вещей в его сумках. Полукруглое окно все еще было закупорено ставнями и сеткой. Жара не отпускала город, совершенно не считаясь с календарем. Возможно, потом он передвинет письменный стол ближе к окну, сейчас тот приткнулся к боку книжного шкафа. Пустого, если не считать нескольких старых книг в тонких переплетах. Солдена они не заинтересовали, он направился к овальному стоячему зеркалу. Оно занимало угол рядом с дверью. Взявшись рисовать его портрет, Торин все время твердил о каком то внутреннем сиянии, искре, красоте… Магистр вгляделся в свое отражение: обычное лицо, правда, очень спокойное, будто затянутое тонкой корочкой льда. Хлопнула входная дверь. — Солден! — голос Раткана звенел от нетерпения, как у мальчишки в ожидании праздника. — Ты уже здесь? Непрошенная улыбка расколола корку спокойствия, глаза и правда засияли, а потом расширились от удивления. Магистр не мог понять, что именно он секунду назад увидел в собственном лице. Зеркало отражало сбитого с толку идиота. Тем временем Торин успел подняться наверх и стоял на пороге комнаты в верхней одежде. На ремне через плечо болтался тяжелый деревянный ящик с красками. — Почему не отвечаешь? Залюбовался собственным отражением? — широко улыбаясь, Раткан подошел и обнял сзади. От него пахло красками и растворителем. — Понимаю, тут есть чем любоваться. Улыбка снова прошмыгнула на лицо, в глазах засверкали пресловутые искорки. Маг фыркнул, губы Торина щекотали шею. Зеркало бесстрастно отражало их счастье. — Тебе нравится комната? — Да. — Хочешь что-нибудь добавить? — Могу я взять одну из твоих картин… из тех, на которых изображены орты? — Конечно. Можешь выбрать прямо сейчас. В мастерской Раткан нарочито долго пристраивал свой ящик на подоконник и проверял его содержимое. У Солдена было достаточно времени, чтобы определиться, абсолютно ему не нужного потому, что свой выбор он сделал уже давно. Он замер перед третьей картиной, если считать от двери. Она не была так же хороша в плане техники, как остальные, но будто пела нежную колыбельную, которую слышишь не ушами, а сердцем. — Странно, что ты выбрал эту. Она ведь самая первая, честно говоря, в ней слишком много моего личного. — Ты хочешь оставить ее себе? — Нет, — Торин положил руку ему на плечо, — Я буду рад отдать ее тебе, но я думал, тебя интересуют орты. — Не только. Расскажи, что ты почувствовал, когда их увидел. — Желание жить, — Раткан отвел с лица отросшие волосы. В них приятно было запускать пальцы, и Солден больше не думал, что любовнику нужно подстричься. Однако он удержался от привычной ласки, весь обратившись в слух. — Я собирался покончить с собой. Не видел смысла продолжать жить. Для людей меня все равно не было, их вполне устраивал набор функций, в который я превращался. Главное, чтобы я соответствовал их представлениям о должном. Правильная одежда, правильные манеры, правильное занятие, правильная женитьба. Они не видели смысла в живописи, презирали тех, кто яшкается с извращенцами, — Торин хмыкнул. — Однажды я пошел в Башню, мальчишки любят делать трагедии в красивых декорациях, но увидел там ортов, и понял, что должен их запечатлеть. Пусть ради этого придется стиснуть зубы и, вытерпев еще десять месяцев, дожить до четырнадцати. До проклятого совершеннолетия. — Но ты больше не хочешь умереть? — Сейчас я как никогда хочу жить, — жесткость в голосе Раткана царапнула слух. И в тоже время успокоила. Солден посмотрел на выбранную картину. — Хотел бы я, чтобы она была у меня во время учебы. — Шрамы на твоей спине, они от поединка? — Нет, от наказаний за магические ошибки. Эти отметины в отличие от других, не отменяются. — От других? — Раткан нахмурился. Обычные люди слабо представляли, в чем состоит обучение мага. И Солден не должен был рассказывать, но откровенность вызывала на откровенность. — С момента поступления и до выпуска тело ученика принадлежит школе. С ним можно делать все что угодно: забрать зрение на пятом круге, приделать вместо рук клешни, наслать язвы, содрать несколько полосок кожи, вживить паразитов... Все операции как правило обратимы, если ученик докажет свою ценность, но большинство из нас не справляется и погибает. — Но зачем… Это же мясорубка… как можно бросать туда детей? — Торин вздрогнул. — Отбор, — Солден отвел его волосы с лица, погладил скулу, — миру не нужно много магов, людям не нужно много магов, да и нам самим тоже... Любой носитель дара — потенциальная прореха для хаоса. В тоже время он — гарантия равновесия и удобный инструмент в играх власти. Поэтому из десяти должен выжить один, тот, кто лучше всего управляется со своей силой. По голосу было слышно: эти слова вдалбливались в его голову годами. — Как ты смог пройти через все это? — Раткан прижался щекой к его ладони. — Нам говорили, что как только мы закончим обучение, весь мир ляжет к нашим ногам. У нас будут деньги, власть, лучшие развлечения, всеобщее раболепие. Правда, они забыли упомянуть, что к концу девятого круга нас уже ничего не будет радовать. Из нас сделали, как ты сказал, наборы заранее заданных функций. От нас ждут, что мы будем могущественны, всеведущи, надменны, жестоки, но в пределах разумного. И мы управляемся с могучими силами, копаемся в пыльных книгах, обращаемся с сильными мира, как с дерьмом, иногда убиваем, будто бы по прихоти. Но все в пределах разумного. Торин сжал его, будто боясь: отнимут, заберут, призовут раздавать прошлые долги. — Самая страшная правда в том, Солден, что я — эгоист. Я должен думать о загубленных жизнях, но думаю только о том, что ты мог оказаться среди тех девяти. И тогда бы тебя не было здесь со мной. Думаю, что эта ваша школа забрала у тебя и у меня… — Но я здесь с тобой. И я больше не чувствую себя набором функций. — А пойдем, — Раткан едва заметно улыбнулся, но хватки не ослабил, — отпразднуем твое новоселье. — Прямо сейчас? — Ну, может чуть позже, — Торин стушевался, — Ты ведь не устал? Иногда Солден правда замечал за собой усталость, но приятную, как по завершении сложного ритуала. Силы восстанавливались быстро, после нескольких часов сна. А вот Раткан, казалось, совсем не нуждался в отдыхе: гулял с ним всю ночь, на рассвете тащил на крышу, где рисовал его портрет, пока день набирал силу, затем бежал к заказчикам… Возможно он испугался, что мага утомила эта бешеная активность. — Нет, — магистр улыбнулся, — мне нужно немного времени, разобрать вещи. *** В дверь забарабанили, как раз в тот момент, когда они выходили из дома. — Раткан, открывай! — голос гремел громче пудовых кулаков, — Мы слышали, ты попал под магические чары и пришли тебя спасти. Открывай! Не заставляй нас и вино в «Трех глашатаях» ждать! Из-за угла дома выглянул бывший уличный пес, который теперь звался Абандалором Билазаром принцем Виссенским. Он нервно тявкнул, глянул на Торина. Присутствие хозяина придало Принцу храбрости для второго тявка, но тут кулак снова со всей дури грохнул по двери. Пес поджал уши и шмыгнул обратно, под прикрытие дома. — Торин! Торин! Торииин! Торин! Торин!— теперь скандировало уже три голоса, один из них был женским. — Твои друзья? — спросил Солден с невинной улыбочкой. — Да, хочешь, познакомлю? — Чем они тебя так разозли? — Ты просто не знаешь мотивчик, под который они орут мое имя, — Раткан усмехнулся. — Ну тогда знакомь. Первым в открывшуюся дверь ввалился рыжий бородатый великан. — Надо же живой и здоровый, а мы почти поверили, что тебя заграбастал злой маг, — тут бородач заметил Солдена. — Магистр из Вальземира, — представил его Раткан, шкодливо пряча глаза. — Мои друзья: мастер Бодерик Иен, мастер Альто Сирал и почтенная Мират Феарт Бодерик — рыжий великан. Сирал — бледный зеленоглазый блондин в круглых очках, Мират — грузная женщина лет тридцати с густой копной черных кудрявых волос. Солден приветствовал их всех светской улыбкой. Троица притихла и одновременно принялась отвешивать поклоны, путая и сбивая друг друга. — Мы как раз собирались в «Трех глашатаев», — продолжил Торин. Вот совпадение. Пошли вместе? Замешательство приятелей длилось недолго, первые робкие попытки завязать разговор проклюнулись еще по дороге, а когда в беседку укрытую белыми занавесями принесли вино, они уже во всю обсуждали последние новости. Уверенности им прибавлял и тот факт, что Солден совсем не разбирался в искусстве. В глазах художников это ставило его на одну доску с безобидными обывателями. Он не возражал. Рыжебородый Бодерик запальчиво спорил с Мират о ее теневых рисунках. — Такое ощущение, будто они говорят о магии? — шепнул он Торину. — Для нас — это и есть магия. Я уговорю Мират показать тебе, несколько своих работ. Образы всегда красноречивее слов. Вечернее солнце жарило, но, щадя. С гор долетал слабый ветерок, прозрачный, а не белый от пыли, как было в начале августа. Сирал притащил огромный поднос с большими кубками из зеленого стекла. В них застывал броорт, что-то среднее между напитком и фруктовым пюре. Солден осторожно пригубил, приноравливаясь к очередному необычному сочетанию: в этот раз кисло-сладкому с добавлением пряностей. Сирал внимательно следил за Ратканом. Скорее всего между ними раньше что-то намечалось, но не срослось. — Мрак-перемрак, Торин, — наконец не выдержал он. — Хватит уже! Окрик застиг Раткана врасплох, аристократ крепче стиснул кубок. — Я всыпал в твой броорт ложку толченого змеиного корня. Ты должен рыдать и плеваться. — Не доставлю тебе такого удовольствия, — Торин старался изобразить улыбку, но губы не слушались. Его будто надломило. Солден обнял любовника, и тот опустил голову ему на плечо. Все странно посмотрели на них, хотя до этого Бодерик, не стесняясь, рассказывал пошлые анекдоты, а Мират гладила грудь своей тихой черноокой подружки. Но Солден же был магом… — Чего ты удивляешься, Сир, у парня, который влюбился в мага, должна быть крепкая выдержка, — Бодерик хотел разрядить обстановку, вышло у него по-медвежьи неуклюже. — Да, я уже ничему не удивляюсь в этой жизни, — Сирал хмыкнул. Торин выпрямился: — Я думал, здесь собрались те, кому не нужно объяснять, что любовь ярлыков не признает, так же и как разницы в статусах или совпадения полов. Сирал смешался, что ж не всякий магистр выдержал бы взгляд Раткана, тот снова опустил голову на плечо Солдена. И мрак-перемрак сейчас аристократ напоминал кота, который всем своим видом хвастал хозяину: смотри, я надрал противнику задницу. *** Они ступили на Птичий мост. Городские пернатые как раз устраивались на ночевку, деловито шурша крыльями и переругиваясь, как товарки на рынке. — Я слышал, этот мост может перемещаться в пространстве, — сказал Торин. — Так что не факт, что, срезав путь, мы попадем в Башню быстрее. — Почему ты не признался мне, что любишь меня? — Солден схватил его за руку, останавливая. Раткан развернулся: — Признания — это обязательства. Я не был уверен, что ты хочешь обязательств. — Когда твои друзья коснулись этой темы, ты мог бы свести все к шутке. — Зачем? Разве это помешает тебе разбить мне сердце? Уже через пару месяцев ты можешь уехать, заскучать, или разочароваться во мне, — Торин говорил так, будто не сомневался: одно из этого непременно случится, а может и все сразу. — Мы так мало знаем друг о друге. Сколько тебе лет, Солден? — Двадцать два, — маг сунул руки в карманы хламиды и стал похож на птицу, которая боится, что ее сгонят с насиженного места. — На два года старше меня. А твоя семья? Они ведь еще живут в Вальземире? Ты никогда не хотел снова их увидеть? — Нет смысла. Мы друг другу чужие. — Думаешь, они не разглядят человека под маской мага, но я ведь разглядел. — Не успели отметить новоселье, а ты уже выпихиваешь меня в Вальземир? — Солден усмехнулся. — А что если я хочу остаться здесь не на год, навсегда? — Магистр из Старой столицы? Из города, где колдовство — непредсказуемая лотерея? — Да. — Почему? — Я люблю тебя. Торина качнуло к нему, ладонь легла на щеку. — Я сделаю все, чтобы мы как можно дольше были вместе, — Раткан поцеловал мага, хватая губами губы. — Все. Солдену передалось его отчаяние, и они целовались пока оно не отпустило, пока на смену леденящему страху не пришло тепло надежды, пока и у одного и у другого член не стал горячим и твердым. — Пошли домой, — прошептал маг. — Не… — Торин потерся носом о его шею, — У меня предчувствие, что сегодня нам повезет, а по дороге есть много уединенных мест, если что… — Тогда веди… — Секунду. Ты чувствуешь? — Раткан отступил на шаг. — Что? — Прохладу. Ветер поменялся. Лето закончилось. — Я ничего не чувствую, — Солден повертел головой. — Ничего, поживешь здесь лет десять и научишься просекать смену времен года, — Торин рассмеялся и, взяв его за руку, потащил в манящую черноту городских переулков. *** Солнце все еще светило ярко и, выходя из дому, магистр по привычке накинул легкую хламиду. Но после полудня ветер нагнал тучи. Теперь маг дрожал и клацал зубами. Когда вдалеке показалась знакомая бордовая стена, он ускорил шаг. Думая, о горячем напитке и о Торине, он отпер дверь и попал на поле битвы. Противники стояли у пересохшего фонтана, прощупывая друг друга взглядами. Первые словесные выпады были сделаны и отражены. Новые — отшлифовывались и оттачивались. — Радости вам, — Солден встал рядом с Торином, но на лице любовника вместо облегчения мелькнул страх. Собранность и спокойствие исчезли, вытесненные желанием сбежать. Маг нахмурился. — Господин магистр, — мужчина поклонился. У него было лицо и тело сорокалетнего. Седины в волосах не найти, морщины на лице едва заметны, усы подстрижены по последней моде — тонкой щеточкой. И все же Солден решил, что гостю за пятьдесят. — Я — мастер Омнис Лазлат, глава коллегии дознавателей. Торин — племянник моей жены. У нас с ним сложные отношения, но мы о нем беспокоимся, поэтому я — здесь. — Что же именно вас обеспокоило? — Вчера мне принесли одно любопытное признание, — продолжил Лазлат, вкрадчиво подбирая слова, будто выстраивая заклятие. — Некто Карталейн явился с повинной. Два месяца назад он убил человека, если точнее размозжил ему голову. Испугавшись содеянного, он некоторое время скрывался в горах, но неделю назад вернулся в город и узнал, что его жертва жива и здорова. Новость привела его в ужас, он решил, что древние силы оживили мертвеца для того, чтобы тот мог отомстить. Веря, что упырь не успокоится, пока не высосет его жизнь, Карталейн явился в Дом Правосудия просить защиты от некого Торина Раткана. Руки Торина сжались в кулаки, но он не сказал ни слова в свою защиту. Тогда Солден заговорил вместо него: — Ваш Карталейн мог ошибиться, принять живого за мертвого. — Я подумал о том же самом, господин магистр, поэтому пришел сюда лично, вместо того, чтобы отправить своих дознавателей. Согласно легендам, упырь живет за счет энергии других людей, жизненной или магической. Когда он сыт, то его почти не отличишь от живого человека, — разглагольствования нагнетали напряжение, чего собственно и добивался Лазлат. — Однако, есть несколько особенностей: упыри не нуждаются во сне, они не чувствуют вкуса и беззащитны перед заговоренным серебром. Оно забирает ворованную силу, и они превращаются в то, чем являются на самом деле — в разлагающиеся трупы. Главный дознаватель достал из кармана плаща два тяжелых браслета. Раткан отшатнулся. — Надень их, Торин. Докажи, что наши подозрения беспочвенны. Живому человеку они не причинят никакого вреда, — под показным сочувствием Лазлат наслаждался происходящим. Солдену захотелось расплавить проклятые браслеты и залить ему в глотку. Торина качнуло, магистр рефлекторно ухватил его за плечо. Холод обжег ладонь, она будто превратилась в открытую рану, сила потекла из нее, как кровь. Солден одернул руку. А Раткан опустился на бортик фонтана, посмотрел на них глазами приговоренного. — Я люблю, я дышу, я рисую, я вижу красоту. Я — упырь, но я живее, чем вы, мастер Лазлат. — Никакие твои достоинства, Торин, не отменяют того факта, что ты живешь ворованной жизнью. Господин магистр, мой племянник обманывал вас и крал вашу силу. Он полностью в вашей власти, вы вольны делать с ним все, что пожелаете, но я прошу вас о снисхождении. Позвольте ему умереть легкой смертью. — Не позволю. Заберите браслеты, мастер Лазлат, и отзовите соглядатаев, которых вы наверняка привели с собой. Ни вы, ни ваши подчиненные не тронете мастера Раткана. Он — моя забота. Лазлат открыл рот и не посмел ничего сказать. С господином магистром не спорят, ему кивают и кланяются. И получают разрешение удалиться. Солден повернулся к Торину, тот уронил руки между колен. — Вот и все, — аристократ сгорбился, пряча лицо. — Что все? — С нами — все, со мной… — Почему ты не рассказал мне правду? — Не смог пересилить страх потерять тебя. — Но я здесь. — Возможно, ты хочешь объяснений. Я… Те наемники они избили меня и бросили в башне, но один парень вернулся, посчитал, что мне мало досталось. У него были свои счеты с такими, как я. Мы сцепились, я плохо помню… Я попытался убежать, он ударил меня по затылку. Перед этим я думал, что должен показать тебе красоту ортов. Обязательно должен. Я же следил за тобой, когда ты гулял по городу, и в тебе было что-то… Я не знаю, какие силы услышали мое желание, но они оживили меня, дали мне шанс закончить незавершенное дело. Раткан закусил губу. — Я не сразу понял, что умер. Силу я черпал из каменных идолов Башни. Тебя я старался защитить, но чем дольше длится мое посмертное существование, тем больше силы требуется на его поддержание. И я превращаюсь в настоящего упыря, который пьет энергию из людей. — Я виноват в твоей смерти. Наемники выполняли мое поручение, — у Солдена был свой грех. — Ты не виноват, — твердо сказал Торин, — Это неудачное стечение обстоятельств. — Идем в дом, здесь холодно, — маг протянул ему руку. — Не надо, оно быстрее забирает силу через прикосновение. Солден поднял его на ноги и впечатал свои губы в губы Раткана, тот попытался вывернуться. — Я тебя не отпускаю, — прорычал магистр. — Мы найдем способ черпать силу, никого не убивая. Мы справимся. Ты веришь мне? Веришь? Торин сглотнул короткий всхлип и уткнулся ему в плечо: — Я верю, что меня любит самый лучший парень на свете. *** В семействе Ратканов было принято прощаться в письмах. Проснувшись, маг нашел на подушке сложенный вдвое лист бумаги: Солден, Я должен попробовать одну вещь, пока у меня хватает решимости. Помнишь, ты говорил, что под Башей может быть источник первородной магии той, которая создала и поддерживает наш мир. Ты вычитал эту теорию в одной из старинных книг. Думаю, я знаю, как попасть к этому источнику. Он может дать мне новую жизнь или сжечь дотла. Прости, что опять скрытничал. Прости, что ухожу тайком. Ты бы не отпустил. И мы бы все потеряли. На ворованной силе не построишь счастья. Я вернусь, и не будет больше никаких секретов. Люблю тебя. Всегда. *** Магистр вбежал в башню, споткнулся обо что-то и полетел на пол, ободрав ладони, разбив локти. Он сжался в комок и завыл от безнадеги, от того, что опоздал, не предсказал, не убедил. От одиночества, холодного, как смерть. Из ямы отчаяния его вытащил слабый свет. Сияние нарастало, лилось со всех сторон, превращалось в танец звезд и пестрые круговерти галактик. Орты пришли к нему. Солен, утер слезы и поднялся на ноги. Он понимал их красоту, но она не спасала от пустоты. Орты не вернули ему желание жить. Они предлагали тепло и надежду, а ему нужен был Торин. — Пожалуйста, отведите меня к вашему источнику,— маг не знал, исполняют ли эти сущности желания. Он просто хватался за любую возможность. Они предложили ему верить и ждать. Оставаться здесь, быть магическим маячком, что поможет Торину отыскать дорогу домой. Иного выбора нет. Солден осел на пол, повторил про себя предложенный план спасения: верить и ждать. Он не был силен ни в том, ни в другом. Но если так нужно для возвращения Торина то он научится. И верить и ждать. Орты остались с ним, отгоняя темноту.