Семена Садов Райских

I

      Она бы обвила её собой - прямо по шее, груди, животу - чтобы передавить, сжать, убить; она бы пожрала её ещё в утробе, будь они действительно сёстрами.       Гнев, кровь, ржавые струпья оружейного железа - вот что рождает её; Дрейков смотрит внимательно, ворочает, плавит, задаёт форму.       Детёныш богов - новорожденное чудовище - его Красного Олимпа.       (Я знаю, что ты - тут.)       Наташа пихает Елене чёрное холодное дуло пистолета прямо в лоб; бьёт - сильно, жестоко, бросает, вдавливает, душит; предъявляет права на её жизнь - так просто.       Елена упирается ногами в живот напротив, крепче натягивает пластиковую пуповину вокруг чужой шеи, скалит зубы; ненавидит.       (Перемирие.)       У - совсем взрослой - богини - знакомая зелень ласковых глаз; росчерк улыбки, линия скул, нежные завитки волос за ушами, прозрачные капли веснушек.       Чудовище - смотрит из глубины; оно сокрыто в лабиринте. Жадные зубы, голод, любопытство. - я помню тебя, - говорит оно.       И Елена - не против сдаться: пусть берёт её череп, её легкие, сердце, её кишки и почки, кости, кровь и кожу. Пусть впустит её, переварит, сделает собой.       Пусть любит.

II

      У Наташи ничего за душой, кроме старой куртки, разноцветной пачки паспортов, гематом на всю спину и усталости.       Действительно, в ней совсем не узнаешь Мстителя; лишь - кто-то, когда-то, где-то.       Тень, множество лиц, молчание, пустота, одиночество, бесследность; нет имени, нет рода, нет дома, нет молитвы, могилы, матери, нет начала и нет конца.       Что-то другое смотрит на мир с глянцевых блестящих фотографий; красивое, сильное, смелое, хорошее. Оно улыбается, вставая плечом к плечу с Капитаном или Железным Человеком, равное им, прекрасное.       Америка возносит к ним руки, поднимает выше, к самому Солнцу - и дальше; благословенны, воспеты, лелеяны дети её.       Елене - видятся далёкие потерянные сны: острые сбитые коленки, красные кеды, растрепанные волосы, растянутая белая майка.       Кто-то другой - худой, длинный, нескладный, тёплый, пахнущий летней сухой пылью и потом - обнимает её, зарывает в себя, хоронит у сердца. - хочешь, я спою тебе колыбельную? - спрашивает эта тихая темнота, жмуря прозрачную зелень глаз короткими рыжими ресницами. - Хочешь водки? - спрашивает её Елена в ответ.       И это попадает в мозг так: беспутно, полузабытым мимолетным кадром кинофильма. Жёлтый пыльный сумрак старой будапештской квартиры, запах побелки, слежавшейся бумаги и пороха; голуби, солнце, высокое прозрачное небо за парусами ситцевых занавесок в распахнутых квадратах окон; скрипучий паркет, продавленный диван, мягкие, пахнущие лавандой, подушки; сонная вязкость неспешной тишины, давно остановившиеся настенные часы, ленивые капли воды в раковине на кухне.       Наташа перед ней - тощая, перевитая жгутами сухих мышц по крупным выступающим костям, с длинной твердой шеей, рядом зубастых позвонков под растянутой майкой, тяжёлым прямым взглядом.       Она пьёт три стопки за раз, не морщась и не выдыхая, не чокаясь, молча. За - кто-то, за - когда-то, за - где-то.       Острый хрящ её гортани пляшет под натянутой кожей горла от глубоких глотков, словно - смеётся.       Елена опрокидывает свою водку так же, она оседает в желудке тёплой тяжестью; яркое жёлтое пятно солнца неподвижно застывает на потолке, и в нём крутится - бестолково - большая громкая муха.       Наташа молчит, щурит глаза в окно, мимо Елены, прислушивается к чему-то розовыми хрящами ушей, будто большая собака; так, сбоку, она совсем - незнакомка.       Елена моргает; собственная голова кажется чужой - пустой и гулкой.       Темнота обнимает её за плечи, тянет к себе.       Испачканная травой футболка, сжатая клетка ребёр, застиранная джинса шорт, длинные цепкие руки. - ой, да ноченька, - рассыпается и вьётся вокруг тихим тягучим переливом чей-то далёкий полузабытый голос, - долгая. звёзд не счесть. спи, моя голубка. буду. я. здесь.

III

      Мальчишки появляются у их дома ровно в два, шумной, весёлой гурьбой, словно стая любопытных драчливых птиц.       Мать всегда запихивает Нат в рюкзак горсть конфет для них, пока та, нетерпеливо перебирая под столом резвыми ногами, почти за секунды проглатывает свой обед. - Не спеши ты так, - говорит ей мама, но голос её нежен. - Подождут. - У нас много дел, - невнятно мычит ей Наташа, - очень! Мы делаем домик на дереве, и у Тони - новый крутой велосипед, и он обещал дать покататься, а...       Елена утыкается в свою миску с супом, вылавливая там макаронные звёздочки и оранжевые квадратики моркови.       У неё недавно прорезались передние - совсем взрослые - зубы, и ей, конечно, тоже очень хочется домик на дереве, большой велосипед, обгонять всех в салки, сильно и прямо пинать мяч, есть мороженое или яблоки, не помыв рук, носить глупые быстроногие кеды - как у сестры - подошвы которых сами по себе отлетают от земли, будто заколдованые.       Наташа никогда не падает первой. - Возьми меня с собой, - говорит Елена.       Этот мир - странный, манящий, незнакомый, но Нат - и её мальчишки - кажется, знают всё в нём: от травы под ногами - до далёких белых звёзд. - Прости, - говорит Наташа. - Мы поедем очень далеко, ты устанешь, светлячок.       Елена фыркает, грозно пихает ложку супа себе в рот, сжимает её новыми крепкими зубами. - Я уже большая.       Наташа улыбается - широко и ярко, так, как может только она, радостно скаля все свои белые - совсем взрослые - клыки, и Елена не может обижаться на неё, хотя очень - очень - хочет. - Дорастёшь мне до плеча - тогда возьму. Напарник должен прикрывать - хотя бы - спину, - доверительно шепчет Нат.       И Елена смотрит на неё в ответ - так: ясно и открыто, будто всё в Наташе - понятное, тёплое. Такое, имя чему можно найти так просто и легко, когда тебе едва шесть.       Язык касается верхних, кажущихся такими большими, новых зубов, толкается от них, оборачивает рождающийся тихий звук вокруг себя, даёт ему силу, значение, имя, затем упруго и звонко рвущееся на выдохе, целующее губы в мягком сладком касании.       Л

ю

б

      о

в

ь.

      И Елена обязательно попросит маму давать ей больше овсянки, овощей и творога, чтобы растить ноги, руки и кусачие челюсти, и - обязательно - станет высокой, сильной и смелой.       Наташе нужен самый хороший, самый надёжный напарник.       Скоро, очень скоро.       Нат исчезает из столовой, будто снесенная порывом ветра. Раз - и она уже где-то за стеклом окна, на подъездной дорожке у дома, окруженная ватагой мальчишек и их велосипедов, торчит высоко синей головой среди растрёпаных макушек, машет длинными руками. - Знаешь, Лена, ей просто - двенадцать, - говорит мама таким тоном, будто один этот факт всё объясняет.       Наверное, это - действительно так. Елена, конечно, однажды обязательно узнает.       Время обнимет её негой упругого счастливого прорастания: солнце взойдет на востоке - и скатится за край горизонта на западе, звёзды выстроят извечные карты, ветер с севера принесёт на себе зиму, ветер с юга - лето, реки стекут в моря, моря - родят облака; цветы дадут плоды, деревья станут выше, каждая гусеница сплетет себе кокон - и затем выйдет из него бабочкой, птенцы покинут гнёзда, семена взойдут молодой буйной порослью, первый крик даст первый вздох.       (Кровь - прольется, напоит землю, впитается в корни её, остынет, станет твердью; прорастёт, потянется к солнцу, заколосится, будет тяжёлым золотым зерном; прильнёт к рукам, поцелует рот, обратится в сердце, обратится в смех, потечёт л ю б о в ь ю - вновь).       Жизнь - будет, жизнь - исчезнет, жизнь - откроет глаза.       Вселенная - расширится.       Елена увидит сны: она - высоко-высоко, летает, кружится без страха в далёких прозрачных безднах, взрослеет.       Что-то - яркое, звонкое, прекрасное - возьмёт её за руку, утянет за собой; выше, выше, выше.       (Белые точки звёзд осядут пылью на босые ступни, колкие стебли трав сплетут венок). - всё хорошо, - прошепчет извечно знакомое, - никто из нас не упадёт.

IV

- Удобри же Для Меня Твердь, - сказало Солнце       Смерти.       тогда       Смерть взяла Железо, смяла его в огне - и сплавила       человека. - расти для него колосья, - сказала Смерть       Солнцу.

      Вытяни руки вперёд - прямо, без сомнения, щелкни затвором костей, почувствуй, как мышцы и жилы обратятся в сталь и порох, отяжелеют, нальются яростью.       Возьми горькую соль слёз, глубокие тёмные сны, шорох памяти, сумрачный холод в груди, бездумное эхо крика: сплавятся, ровным счётом выйдут патроны.       Носи их под сердцем.       (Носи для матери, носи для родины, носи для отца, носи для боженьки; носи для сестры, носи для войны, носи для брата, носи для креста. Носи для любви, носи для дыбы, носи для друга, носи для ворона; носи для земли на груди и для жизни, для колыбели и гроба).       Смерть придёт однажды, глаза - тяжёлые еловые венки, косы - сто алых гвоздик, губы - сухие комья глины. Улыбнётся радостно, будто вы - знакомы вечность. - А ты выросла. - Да ладно.       Возведи курок пальцев, раскрути промасленный барабан ребёр, почувствуй, как пуля за пулей в нетерпении жгут дуло твоего тела; вытянись, застынь, онемей, ослепни.       Смерть возьмёт тебя в цепкие руки, осмотрит, одобрит, заботливо укутает в кобуру чистого саванна, засунет за пояс старых чёрных армейских штанов - на спину, прямо под край куртки.       Лежи тихо, и - среди высокой могильной травы, гранита и диких фиалок - тебя найдут далёкие полузабытые сны: светлячки обязательно укажут дорогу домой, все успеют к ужину.       Спелые тяжёлые кости лбов выстроятся стройными рядами, кланяясь, когда Смерть наконец явит тебя.       (Смотри: у мамочки - волосы чёрные, будто вороньи перья, глаза папочки - гвозди с крышки гроба, под тяжёлым крестом лежит родина, боженька лелеет в колыбели войну).       Волнами пронесётся шепот по зрелым тугим колосьям, потечёт сухим тёплым ветром, дрогнет несметными волнами к горизонту, рассыпаясь в прозрачной дали звонким нежным эхом.       Смерть усмехнётся, пихнёт холодные зубы твоих патронов прямо в высокое чистое небо. Ты прищуришься на Солнце - далёкое, сияющее в безмолвной пустой черноте, вечно - прекрасное, вечно - обречённое на равнодушие. - Боль Лишь Закаляет, - скажет Оно тебе.       (Где-то ты спеешь колосом: тянешься из темноты, целуешь сияние вечного дня, переплетаешься, цветёшь; где-то Смерть никогда не приходит за тобой: там она - живой комок жаворонка, тонкий птичий свист, несущийся, ныряющий, звенящий). - Поэтому, я - Железо? - спросишь ты Солнце.       Оно, конечно, промолчит. - поэтому, ты - человек, - ответит за Него Смерть.       Ты посмотришь на неё, улыбнёшься: вы, в конце-концов, знакомы вечность. Глаза - зелёные, косы - красные, губы - тёплые. - Я соберу богатый урожай, - скажешь ты. - я удобрю твердь, - скажет Смерть.       Колосья изойдут последним долгим вздохом - и полетит, потечёт искрами к небу, ширясь, их гулкая протяжная песнь. - Всё Хорошо, Светлячки, - скажет им Солнце, - Пора Возвращаться Домой.

V

      Наташа говорит про Бартона мягким и усталым голосом, грубовато - но тихо, почти нежно.       Она сидит, нахохлившись над решёткой воздуховода, как уставшая растрепанная птица; белки глаз - стеклянные пуговицы в неровном тусклом свете, лицо - замершая восковая маска. Поезда гудят под ними, гоняют толчками тёплый сухой воздух через их укрытие: тонкие растрепанные прядки выбившихся рыжих волос путаются в его резких порывах, встают ореолом.       Нат ненавидела косы; Наталья Романова носит одну - толстую и крепкую - между лопаток.       Елена вытягивается во весь рост, закидывая под голову сумку, щурится на исцарапанный бетон стен: человечки-палочки прыгают с виселиц над закорючками букв, крестики спорят с ноликами в кривых клетушках квадратов.       (Они, конечно, навсегда остались так: ленивый летний день американского пригорода, домик на дереве в старом заросшем парке. Мальчишка, никогда не вырастущий в мужчину, с луком и стрелами за спиной, девчонка, никогда не станущая женщиной - хмурая расцарапаная, в разодраной по вороту футболке).

- Они побили тебя? - Я побила их.

      Елена прикрывает глаза; она не хочет сейчас заснуть - не посреди грёбаного будапештского метро, не с ней под боком - но её уставший разум кружит, грузно осаживаясь в череде мелькающих мыслей, будто в тёплом ворохе мягких одеял.       Девочке в тумане усталых тяжёлых век - едва четырнадцать: она вплетает в совсем коротко подрубленные светленькие пёрышки волос красные ленты, прячет румянец горячей упрямой крови, отучается кусать губы. - качественным продуктом быть просто, - говорит ей Чёрная Вдова с большого красивого портрета в Зале Почёта. - бери пример с меня.       Девочка жадно пялится на неё; Чёрная Вдова строго смотрит в ответ прозрачными нарисованными яблоками глаз.       Красная Комната, хвастаясь, выставляет их, свои лучшие игрушки - отточенные манеры, идеальные улыбки, послушность; тяжёлые пистолеты под подушками, не заживающие от жестоких тренировок шрамы, ненависть, определяющая направление: гибка, обучаема, бесстрастна. - Из вас выйдет толк, - обещают им.       Чёрная Вдова кивает в одобрении рябиновой головой со своего высокого светлого предъестала.       Женщине - семнадцать, она оплетает послушную тяжесть пшеничной косы чёрной крепкой кожей тонких тесёмок, гудит голодной яростной кровью, привычно сжимает между губ лёд крика. - быть предательницей просто, - говорит ей Чёрная Вдова расколом рта, в ярости низвергнутая с Олимпа стен. - бери пример с меня.       Женщина наступает на истерзанный холст грубой подошвой солдатского сапога; Чёрная Вдова усмехается с него сверкающими белилами острых - знакомых - акульих зубов.       Красная Комната ревностно пересчитывает их, своих выросших куколок: одну - в коробку, одну - в чулок, одну - за пазуху, одну - в голодное брюхо. - Никто больше не посмеет забрать вас, - говорят им.       Действительно - Чёрная Вдова никогда не пытается.       (Время, конечно, не находит их. От мальчишки пахнет кукурузой и сладкой дешёвой жвачкой, девчонка режет ненавистные рябиновые косы, мнёт красные банты, водит зелёными круглыми - будто яблоки - глазами, скалится).

- Они убили тебя? - Я убила их.

      Человечек на виселице обретает голову, руку, ногу, пару острых глаз и завиток рта, спрыгивает - прямо к Елене. - Бартон, - представляется он.       Елене хочется его прихлопнуть - какой из него выйдет толк? - А из тебя? - хихикает висельник, прыгая на одной ноге вокруг её головы. - Только если одолжишь мне пару своих кусков.       Елена щерится капканом злых белых клыков. - Иди нахуй, - говорит она, - или я сожру тебя.       Бартон крутит палочки лица в подобии сердечной обиды. - Ну ты и грубиянка - вся в сестрицу.       Елена не отвечает.       Мелкая сыпучая дрожь бетона вокруг проходит через отяжелевший затылок нарастающим гулом: приближающийся поезд гудит по глубоким тоннелям, катит волну грохота сквозь стены.       Бартон хочет сказать что-то ещё - но резкий хлопок ветра, бесцеремонно врываясь, подхватывает его, будто былинку, кружит вихрем, уносит в один миг. Эхо его затихающего ломаного смеха осыпается со стен царапинами крестиков. - Что за пули оставляют такие следы? - Не пули - стрелы.       Елена моргает.       Острая длинная тень Наташи встряхивается, изгибается к ней любопытной тощей птицей - нос, шея, плечи, локти, коленки. - Проснись, - твёрдо щёлкает она крепким клювом, - или я съем тебя.       Девочка кладёт женщине на закрытые глаза тяжёлые грозди спелой рябины, повязывает высокий лоб, будто сноп пшеницы, крепкими алыми лентами, сыплет к сложенным на груди рукам сладкие яблоки; женщина меняет эти дары на смерть. - быть мертвецом просто: можно, например, истечь кровью - или сброситься головой вниз, - говорит ей Чёрная Вдова. - бери пример с меня.

VI

- Где же, по-твоему, я была всё это время?       (Наташа думает - маленький тёплый человек роет себе холодную большую могилу; белое тело, красная глина, чёрный крест.). - Сбежала, - говорит она, - жила нормальной жизнью.       Чудовище - голодно; оно выбирает детёнышей. Те накрепко вцепляются худыми длинными руками, испугано жмутся за чужие спины. - мамочка даст вам с собой по крепкому мотку белой нити, - баюкают их, - папочка разожгёт в темноте ночи огонь, сестрица - будет ждать в конце.       Детёныши, конечно, верят.       Елена - совершенно взрослая, совершенно незнакомая - криво тянет уголок рта в каком-то подобии улыбки. Это не касается глаз. - Бред ебаный, ты просто свалила играть в спасение мира со своими божками, а младшая сестра - пошла нахуй.       (Наташа думает - ева носит маленького тёплого человека в своём чреве, ева любит его, как мать - дитя; белое молоко, красный рот, чёрная тень). - Мы никогда не были сёстрами.       Сестра - нескладная и неловкая от быстрого роста, вся в россыпи бледных веснушек, вся - громкая, смешливая, непоседливая, вечно пахнущая чем-то детским и сладким.       Чужачка - крепкая в плечах и бёдрах, коренастая, прямая, устойчивая; горячая красная кровь смотрит тяжело исподлобья, поверх - жгучая водка, пот, дым, бензин.       Она - красивая, гордая, яростная; Наташа чувствует её гнев так ясно, будто весь он - собственный, носимый за сердцем. - Ты, знаменитая Чёрная Вдова, просто убийца - и больше н и ч е г о.       (Наташа думает - ева приводит маленького тёплого человека в свои прекрасные сады; белые цветы, красные яблоки, чёрные семена). - Пусть будет так, - соглашается Наташа.       Тонкая натянутая паутинная нить вьётся и вьётся, дрожит струной между испуганных пальцев.       Божки танцуют вокруг в темноте, зажигают обманчивые точки блуждающих огней, уводят дальше - глубже - в чащу. - Сестра, - зовёт детёныш, - где ты?       Тьма рычит в ответ мягким сладким гулом, ворочается жадно, голодно; сотни глаз её моргают, как один, сотни лап сплетают сотни нитей в крепкие тенета. - я тут, - говорят сотни жвал сотнями чужих голосов, - иди ко мне, не бойся.       Детёныш, конечно, верит.       Елена смотрит так - прямо, не таясь, выставляя едва прикрытое, грубое и жаждущее напоказ, будто она не умеет - не хочет - иначе.       Надтреснутая боль в глубине глаз, а сквозь неё - осторожная нуждающаяся ласка; неумелая, дрожащая, дикая. - Вот как это было: ты сбежала - а нас всех посадили на короткую цепь.       (Наташа думает - маленький тёплый человек сжигает дотла спелые сады своей матери; белое пламя, красные искры, чёрная гарь).       Чужая кожа - тёплая под кончиками пальцев, пахнущая спиртом и свернувшейся кровью. Липко и привычно. Наташа умело сминает порез, дует на него, когда живое и мягкое под её руками ожидаемо вздрагивает в недовольстве, клеит кусок пластыря, мотает бинт.       Взгляд Елены - две пробивные лазерные точки прицела, и Наташа ловит его собственным лбом так просто, что это кажется почти знакомым.       Всё мелькает смазано по краю зрачка, будто она изо всех сил крутит педали велосипеда, несётся на нём сквозь: золотые точки мелких веснушек, пуговица вздёрнутого носа, круглые любопытные раковины ушей, выгоревшие короткие ресницы, искусаные губы.       Некоторым детёнышам всё же повезёт вырасти - чудовище выберет их себе в Дочери. - Тогда у меня есть незаконченное дело - поможешь с ним?       (Наташа думает - ева ищет маленького тёплого человека среди своих умерших садов так долго, что любовь её обращается безмолвием; белый саван, красный венок, чёрный сон).       Елена улыбается в ответ робко, совсем крошечно - не показывая зубов и влажной мякоти рта, но глаза её - тёмные глубокие колодцы, трепещущие, опаляющие, благодарные.       Наташа знает: все Дочери чудовища - страшные звери. Она чувствует, как ворочается собственный, как смотрит он на другого, принюхиваясь, скалясь в у з н а в а н и и, приветствуя. - хорошей охоты, - говорят детёныши. - возвращайтесь домой, - отвечают им звери.       Маленький тёплый человек спрячется от матери своей в большой холодной земле. - где же ты, адам? - позовёт его Смерть. - вернись в мои прекрасные сады.       (Наташа думает - молчи, уёбок, молчи).

VII

      У девочек глазки - чёрная смородина. Они смотрят внимательно, улыбаются белыми жемчужными зубками. - иди к нам, - говорят их красные нутра.       Наташа запускает руки под пышные листья, оббирает нагретые солнцем чёрные ягоды - полные ладони, полные карманы, полный рот; сладкий спелый сок лопается между её губ, впитывается в язык, затыкает глотку.       Ах, (мечтает), прорастите сквозь меня; пробейте грудь дробью крепких ростков, пустите глубоко корни, заберите моё сердце, мою голову.       Ах, (просит), сожрите меня.       Девочки смеются - звонко и чисто, и смех их - ласковый летний день: пчёлы, высокое солнце, холодная вода. Глотки - черника, языки - малина, губы - земляника. - мы сплетём тебе корону, рябина, - обещают они, - гибкий тёрн, золотые колосья человечьего хлеба, янтари еловой смолы, алые цветочные бутоны. будешь танцевать - ах! - с нами до самой зимы.       Наташа сминает сахар тёплых ягод зубами, давит его, кладёт глубоко под сердце. Он останется с ней, ляжет в покое на самое дно.       Ах, (спрашивает), что же случится зимой? - ты не знаешь? - гудят над ней пчёлы. - тут всё просто, - кланяется к ней солнце. - мы всего лишь умрём, - шепчет под ней вода.       Вечный день льётся вокруг широкими волнами, кружится лебединым пухом облаков высоко в прозрачном небе - и трепещет в нём живо и горячо тонкий далёкий свист: вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз.       И кажется - никогда тут не разбиться, не получить пулю в лоб, удавку на шею, не сгинуть камнем в тёмной безмолвной ночи, не исчезнуть пеплом.       Зима - не придет, зима - потерялась, забыла дорогу, осталась далеко-далеко.       Девочки щурят смородиновые глазки, поют звонко, вплетаясь голосами друг в друга, стремятся наперегонки: длинные юбки их вьются, пляшут над острыми исцарапаными коленками. Миг - и упруго толкается крыльями от земли стая белых-белых птиц. - но ты не бойся, рябина, лети с нами, - смеётся ветром в зенит лета, - мы упадём снегом за тебя.

VIII

- Я хочу в Макдоналдс.       Наташа моргает от мчащейся на неё ленты ночной дороги, косится на соседнее сидение. - Что? - смотрит на неё Елена. - Предпочту сдохнуть с бигмаком и клубничным макфлури в желудке.       Наташа фыркает. Она бы, чесно говоря, вообще предпочла вариант без входящей в него обязательной смерти.       Елена умудрилась в темноте движущейся машины вполне ровно подвести чёрным карандашом бледные ресницы - но сделала это так густо, что теперь ловит голубыми белками глаз любое мелькание света, как самый заправский светоотражатель. - Мы, буквально, хуй знает где в три часа ночи - и на угнанной тачке, - отвечает Наташа, вновь переключая всё своё внимание на дорогу.       Там, впереди лобового стекла, впрочем, ничего критично не поменялось: темнота, дождь, размытые пятна дорожной разметки. - Минуту назад был указатель - круглосуточный Мак через полтора километра.       Наташа перекатывает во рту давно безвкусный комок жвачки. Макдоналдс, ткнутый посреди полей в жопе Венгрии - самая глупая из всеамериканских идей. Картошка, клоуны, котлеты.       Кто вообще любит такое. Кто вообще замечает такое.       Она вновь краем глаза смотрит вправо - Елена преувеличенно сосредоточено ковыряет тупым ногтём дырку в джинсах чуть выше коленки, вполне успешно не мигая в сторону Наташи своими индивидуальными фарами. - Ладно, - кивает, - заедем минут на сорок.       Ей почти всё равно. Большая часть её просто хочет наступления утра; отличный повод не думать, когда она в последний раз нормально спала. Когда она нуждалась во сне.       Если верить координатам Мейсона - и, если они не поменяются - до места назначения всё равно осталась пара часов езды. К тому же, обычным людям обычно нужно есть - если Елена вообще хоть как-то вписывается в стандарты обычности.       Наташа, конечно, не думает, что еда из чего-то, вроде Макдоналдса, может быть действительно питательной, но, иногда, быстрые углеводные каллории - всё, что, спасибо эволюции, нужно стандартному человеческому мозгу, чтобы почувствовать себя на высоте.       Елена, видимо, считает так же - потому что выглядит как самая счастливая человеческая панда на свете со своими чёрными глазными карандашными кругами.       Наташа улыбается.       Она не помнит, любила ли шестилетка из пригорода Колумбуса бигмаки из тощей стероидной говядины так, как любит эта её взрослая версия.       Кажется, они, в основном, ели острую жареную курицу из соседнего Кентукки.       Крошечный ресторанчик с липкими деревянными столами; запах перца, фритюра, пережженного кофе и сладкого пончикового теста. Крылья и ножки в хрустящей кукурузной панировке, кетчуп, апельсиновая газировка со льдом. - мне мороженое и наггетсы, папа, - говорят счастливые американские дети. - хорошо, светлячок, - отвечают счастливые американские мужчины.       Наташа смотрит с прищуром в сторону кассы - есть ли тут водка? Или чай. Она бы не отказалась от крепкого чёрного чая с лимоном.       Но, конечно, это - Средний Запад в конце восьмедесятых. Чай может быть только ледяным - и с таким количеством сахара, что сведёт зубы. - ты будешь бургер, Нат?       Отец склоняется к ней. Он - высокий, с белыми крепкими зубами и голубыми глазами в коротких белесых ресницах, чисто выбритый, розовощекий.       Алексей Шостаков. Красный страж - красуется на прямоугольном бейджике его форменной куртки.       Наташе хочется уебать его об стол; раскроить его лицо до мяса и кости, найти под натянутой, фальшивой до идеальности, кожей хоть что-то, вместо ебучих гнилых опилок, которыми - она знает - он набит через собственную задницу до отказа. - Я ненавижу бургеры, если ты не забыл, - вместо этого отвечает она, - принеси-ка мне выпить, папуля.       Он смеётся - громко и одобрительно.       Прекрасные американские дети и прекрасные американские мужчины смотрят на них счастливыми фонарями ярких стеклянных глаз из-за своих булок с котлетами и длинных картонных стаканов. - вот она - его девочка, - улыбаются они, - самая. сильная. в мире.       Елена пихает острый локоть Наташе под рёбра так сильно, что та дёргается. - Блять, - ругается Наташа громко.       Елена смотрит на неё с едва скрываемым весельем. - Тут такого нет - но есть, например, двойной чизбургер.       Наташа медленно смаргивает на плоский белый экран терминала самообслуживания перед собой. Там - красивые башенки сэндвичей: пшеничные булки, обсыпаные точками кунжута, темное мясо, помидоры, зелень, обильные подтёки соуса.       Наташа, впринципе, не может чувствовать приступов тошноты - но что-то вполне похожее подкатывает к корню языка. - Возьми мне чай, - говорит она, отворачиваясь.       Большой светлый зал совсем пуст, если не считать сонного, длинного и худого, как и его швабра, уборщика, лениво натирающего и так блестящий пол у зоны выдачи. - Один чай?       Голос Елены звучит самую каплю беспокойно за обычной грубой насмешкой. - Ну так возьми два, - отмахивается Наташа. - Я в туалет.       Это, конечно, совсем не бегство.       Ей просто хочется отлить где-то ещё, кроме обочины или ближайшего перелеска.       В туалетной комнате прохладно, пахнет мылом и каким-то убийственным лимонным санитайзером. Наташе кажется, что в башне Старка пахло им же. Спасибо, Америка, за высокие стандарты чистоты в твоих святилищах.       Она сбрасывает куртку на край одной из раковин, выуживает из внутреннего кармана пистолет - тот кочует под футболку на спину, за пояс джинс. Тяжёлый металл - тёплый, липнет почти успокаивающе приятно к голой коже.       Бледное скуластое лицо поднимает на неё тяжёлый взгляд из глубины зеркала, поджимает губы. - Улыбнись, Романова, - говорит она ему. - Каждый прожитый день - прекрасен.       Лицо, конечно, к её советам совершенно не прислушивается.       Наташа долго и тщательно моет руки до локтей, затем - так же умывается: лоб, щеки, уши, шея. Вода совершенно безбожно брызгает вокруг, мочит растянутый ворот над грудью.       Наташа фыркает совсем по-собачьи, сглаживает ладонями липнущие пряди волос назад, к косе.       Лицо в зеркале недовольно морщится - оно теперь ещё и насквозь мокрое.       Наташа скалится.       Зеркало - ожидаемо - показывает зубы в ответ.       В дальней туалетной кабинке она сидит долго, спустив джинсы с трусами до самых щиколоток; воняющий кислым порохом макаров - в одной руке, кнопочный мобильник с синим толстым экраном и выдвижной антеной - в другой.       Новых сообщений нет - и это, на самом деле, хорошо.       Елена врывается - конечно - так, что входная дверь впечатывается в стену с весьма недовольным грохотом. Наташа почти подрывается - но слышит уже знакомые шаги.       Пятка-мысок, пятка-мысок - лёгкий незамысловатый танец. - Ты тут? - еле доносится до неё шепот после того, как дверь - удивительно, что смогла после такой атаки - закрывается.       Нет, думает Наташа, съебалась через толчок. - Да, - всё же говорит она. - Тут. - Чего так долго?       Наташа вздыхает - чистящее средство и собственная моча. Возможно - что-то совершенно обычное и человеческое. - Сру. Дай посрать спокойно.       Елена топает у раковин, как недовольный слон, включает ненадолго воду. - Там уже всё готово, - говорит оттуда её голос - совсем тихо. - Пойдем скорее, а то чай твой совсем остынет...       Наташа вздыхает поглубже - в с е ч е л о в е ч н о. - Иду, - бурчит она, рывком натягивая трусы, джинсы, пихая мобильник и пистолет на своё место - к теплой коже.       Ей всё ещё очень хочется водки.