Более святой, чем портреты завоевателей

Если бы Малак спал, он, вероятно, не заметил бы, как открылась его дверь. Однако сейчас он лежал без сна, уставившись в потолок и обдумывая планы на завтра. Малахор. Если Реван был прав, если их план сработает, то война закончится. Они наконец-то обретут покой. Раздаются шаги. Он узнает эту мягкую поступь, едва слышные шаги, приближающиеся к его койке. Малак спускает ногу с кровати, и шаги прекращаются. Тихий вздох, не его, — единственный звук. «Реван?» спрашивает он. «Да», — говорит он. «Я — это я». Его голос дрожит и, что более важно, не фильтруется. На нем нет маски. «Что случилось?» — спрашивает Малак. Взмахом руки он включает свет в своей комнате, но внезапная яркость заставляет Ревана вздрогнуть. Он шевелит пальцами, и свет снова гаснет. Короткой вспышки было достаточно, чтобы Малак увидел следы слез, оставляющие две дорожки по щекам Ревана. Он соскальзывает со своей койки и заключает его в легкие объятия, проводя большим пальцем под их глазами и вдоль подбородка. Даже несмотря на то, что в его комнате темно, он все равно может их найти. Он мог найти их слепыми, знал их так же точно, как знал, что его собственное сердце бьется. Его лицо под его руками знакомо; он гладил эти линии бесчисленное количество раз. Он наклоняется к нему, и вместе два джедая падают на койку Малака, голова Ревана лежит у него на груди, где он может слышать медленное биение его сердца. Их спины прижаты к твердой стене каюты Малака. «Ничего страшного», — говорит он, потому что именно такого ответа он и ожидает. Реван не может лгать ему, ни сейчас, ни когда-либо. «Я знаю тебя лучше, чем кто-либо», — мягко ругает он. «Ты плачешь. Почему?» «У меня… у меня были видения…» — признается Реван, еще сильнее прижимаясь к Малаку. Он обнимает его за плечи. «Это просто сны», — говорит он и прижимает его ближе. Они были так близки с тех пор, как были только посвященными в анклаве Дантуин, и это напоминает Малаку о тех временах, когда Реван находил его посреди ночи и сидел с ним. После видения, или бури, или особенно сурового выговора от Мастеров — что бы это ни было, они могли пройти через это вместе. «Я… это звучит эгоистично, но… Я не хочу потерять тебя. Я не могу потерять тебя». Реван смотрит на него своими серьезными темными глазами. «У тебя всегда буду я, Реван. Я останусь с тобой до того дня, когда умру — пока мы оба не умрем». «Это может случиться слишком рано», — предупреждает его Реван с ноткой паники в голосе и сердце. «Мы готовы к Малакору, и после этого больше не будет сражений. Снова наступит мир в галактике». «О Сила», — выдыхает Реван. «Что, если все пойдет не так?» «Этого не произойдет», — говорит Малак. Его голос тверд; в темноте его каюты он звучит громко. Тесные стены искажают его, пока он не звучит почти металлически. «Я верю тебе — ты приведешь нас к победе. Ты всегда так делал.» «Но Генератор Массовой Тени», — протестует Реван, проводя дрожащей рукой по и без того спутанным волосам. «Это никогда не проверялось — мы не можем это проверить. Если Митра и ее инженер сделали хотя бы один неверный расчет…» «Ты встречался с Бао-Дуром, и мы знаем Митру. Они нас не подведут». «Ты прав…» Прежде чем он успевает слишком сильно запаниковать, Малак ловит его — холодную, липкую — руку и зажимает ее между ладонями. «Это сработает». «Ты не можешь этого обещать». «Ты можешь». Они дышат вместе в течение нескольких минут, теплое присутствие Малака рассеивает любые страхи. Он всегда был тем, к кому он мог обратиться, плечом, на котором можно поплакать, и секундантом в любой драке. «Прежде чем это… прежде чем все это закончится, мне нужно, чтобы ты знал…» Малак обрывает его. «У нас будет время. После Малакора у нас будет все время в галактике». «Я очень на это надеюсь». Малак откидывается на спинку кровати, увлекая Ревана за собой. Койка слишком мала для них обоих, но если они правильно расположат свои конечности, то поместятся. Они всегда соединялись вместе, как будто были созданы для того, чтобы быть вместе. Реван проводит рукой по груди Малака, чувствуя сильное сердцебиение под своими пальцами, его грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Он жив. Ему просто нужно, чтобы он оставался живым. Через несколько минут он отключается, но Реван лежит без сна дольше, снова и снова прокручивая предстоящую битву. Каждый раз, когда он доходит до ситуации, когда Малак может умереть, их хватка на его запястье крепче. Его головы прижаты к его челюсти, его уши достаточно близко, чтобы слышать, как кровь бежит по его венам. Реван клянется, что он никогда не позволят причинить ему вред, клянется в этом самой Силой, любой высшей силой или божественным сознанием, наблюдающим. «Я люблю тебя», — шепчет он так тихо, что даже не слышет самого себя. И он рад, что Малак спит, в этот тихий, спокойный момент, рад, что его глаза закрыты. Потому что, когда он дают эту клятву в своем сердце, его глаза вспыхивают золотом. Ярче, чем солнце полей Дантуина, на которых они выросли вместе, ярче, чем нагрудник, который Реван носит в битве, ярче, чем Маска Мандалора, ярче, чем огонь, поглотивший Серроко. Они горят со всей страстью в груди Ревана. Он мой, а я его. Я принадлежу ему, а он — мне. И так будет всегда. Пока мы оба не умрем.