Симфония тишины.

Впервые они встретились там же, где и встретились в последний раз — на узких улочках в рабочих кварталах Монополии, что пропахли насквозь бензином и газами. Два мальчика, один неугомонный, вечно взъерошенный, словно воронёнок, и такой же чёрный, второй же, в противоположность первому, молчаливый и спокойный, случайно столкнулись в переулке, где оба прятались от очередной облавы солдат Монополии. Такое происходило нередко и было нормой — армии требовалось всё больше и больше военных для контроля за жителями Клетки, в которой они жили, и власть всё чаще посылала войска для вербования новых бойцов. По сути же, всех более-менее здоровых детей просто забирали из домов, пока не забьют гигантские грузовики полностью, уезжали и возвращались через несколько лет снова. Но в последнее время огромные бронированные машины с кучей солдат стали приезжать чаще, а затем и вовсе несколько раз за год. Ни родители не хотели расставаться с детьми, ни сами дети особо не стремились покидать родной дом, и потому, как только раздавалось шуршание шин и крики военных, дети, досконально знавшие все улицы и переулки в округе, как их явно не знали солдаты Монополии, старались затаиться, пока те не покинут трущобы. Вот и сейчас, в очередную облаву, щуплый черноволосый сорванец медленно пятился спиной назад по переулку, стараясь не попасть в свет фонаря или тусклого солнца. Маленькие ладони скользили по холодной бетонной стене, пока глаза цвета яркого янтаря жадно бегали по выходу из переулка, словно он боялся, что солдаты вот-вот зайдут сюда, вытащат за шиворот под ругань и крики и бросят в грузовик к таким же испуганным детям, как и он сам. Но чем дальше он углублялся в переулок, тихо, затаив дыхание, будто тень, тем больше он успокаивался — ни стука форменных сапог, ни пронзительных криков военных, ни даже шуршания шин грузовиков не было слышно, и вот мальчик, наконец, отходит от стены и делает ещё пару шагов назад. Внезапно он наступает на что-то... или, точнее, кого-то мягкого, и, услышав негромкий болезненный вздох, дёргается и падает, ударяясь спиной о стену. Он отползает на пару метров, прежде чем посмотреть туда, где он только что стоял, и невероятно удивляется, когда встречается взглядом с такими же испуганными глазами, как и его собственные, но голубыми.

— Ох, прости... я наступил на тебя, да? — шепчет черноволосый едва слышно. — Ничего страшного. Ты тоже прячешься? — раздаётся в ответ такой же тихий голос, лишь более спокойный. — Ага. Здесь солдаты редко ходят, так что здесь довольно безопасно.

Мальчик наконец-то решается приглядеться поближе к своему товарищу по несчастью. Такой же щуплый и невысокий, но, в отличии от него самого, задумчивый, словно в своём мирке. Рыжие волосы слегка взлохмачены, видимо, от бега. Слегка потерев ногу, на которую, видимо, и наступил неосторожный мальчик, он прикрыл глаза. "Неужели спать собрался? В такое-то время?" — ошарашенно подумалось черноволосому.

— Кстати, меня Кавасеми зовут. А тебя? — совершенно неожиданно произнёс рыжий. — Куина, — отзывается шёпотом, настолько горячим, что в воздух вырывается облачко пара.

Кавасеми улыбается, ненадолго поднимает свой взгляд на Куину, смотрит своими голубыми глазами, как чистое небо, которое, впрочем, не видать за бесконечными испарениями, и, подсев ближе, кладёт голову на плечо Куины. Тот был совершенно не против и даже не подумал о том, чтобы оттолкнуть сонного парня — лишь потрепал по голове со своей привычной самодовольной усмешкой и положил свою голову сверху. Измотанный необходимостью прятаться от солдат, страхом и усталостью, он и сам не заметил, как заснул. Проснулся Куина уже под вечер, когда даже тусклое солнце почти не освещало улицы, лишь редкие лучи фонарей попадали в переулок. Первой мыслью, что пришла в голову взбалмошного мальчишки, было "уехали ли уже солдаты?". На улице по-прежнему стояла тишина, и потому узнать ответ было невозможно. Мальчик собрался повернуться и подняться, но его голова уткнулась во что-то мягкое, вызвав уже знакомый вздох. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять — он лежит на коленях Кавасеми.

— О, ты проснулся? — раздаётся негромкий голос со смешком. — Доброе утро. — Солдаты уже уехали? — полусонно бормочет Куина. — Да, так что мы можем выходить отсюда.

Куина поднимается и потягивается. Наконец он может вести себя, как обычно, не таясь ни от каких солдат и не боясь, что за малейший шорох его могут увезти на службу Монополии. Кавасеми встаёт следом и, зевая, направляется на выход, не дожидаясь, пока Куина проснётся окончательно. Тот смотрит вслед удаляющейся фигуре и внезапно даже для себя произносит.

— Эй, Кавасеми. Приходи сюда завтра, поиграем вместе.

Рыжий оборачивается, смотрит вначале удивлённо, словно услышал, по меньшей мере, предложение сдаться солдатам Монополии, но затем мягко улыбается и кивает. Почему-то Куина жадно ловит эти голубые искры, не хочет отводить взгляд и упускать чужой, словно прочитав в этих глазах нечто, что не хотело его отпускать. Кавасеми и сам не спешит отворачиваться, и так они стоят довольно долго — пока не раздаются голоса на улице, и лишь тогда рыжий тихий мальчик отворачивается и уходит. Они видятся на следующий день, и через день, и ещё много-много раз. Черноволосый взъерошенный неугомонный сорванец и рыжий тихий спокойный соня были будто созданы, чтобы уравновешивать друг друга. Недаром говорят, что противоположности притягиваются, и эти два абсолютно разных мальчика быстро нашли общий язык и ещё быстрее подружились. Они проводили целые дни друг с другом, словно были знакомы много лет, и, несмотря на частые встречи, не наскучивали друг другу. Порой безбашенного Куину и его идеи остепенял опасливый Кавасеми, а его, вечного сонного и ленивого, вытаскивали на новые приключения. Эти двое были созданы друг для друга, словно две половинки одного целого. Шло время, и ситуация Монополии с количеством солдат ничуть не улучшалась. Недовольный народ отказывался подчиняться власти, и приходилось использовать всё больше и больше военных для охраны города, сбора налогов и ночных патрулей, поэтому облавы не прекратились. И в очередной раз мальчики встретились в том же переулке, но не ради очередных игр или приключений, а снова прячась в темноте, тая дыхание и пропитываясь страхом насквозь. Первым шорох тяжёлых шин вдали услышал Куина. Громкие пронзительные крики солдат были слышны за несколько кварталов, и, сразу поняв, что времени у него совсем немного, он тут же рванул изо всех сил к своему единственному другу. Тем временем шум грузовиков донёсся и до ушей Кавасеми, и он, не мешкая, вырвался из дома, нос к носу столкнувшись с Куиной.

— За мной, живее! — только и успел на выдохе произнести черноволосый, слегка повернувшись на звук сирены вдалеке, прежде чем схватил за руку ошеломлённого друга и помчался по маленьким извилистым улочкам, которые не знал даже Кавасеми.

Бегут они долго, сворачивая в такие тесные проходы и трущобы, задыхаясь, но не смея жаловаться на усталость. Бегут, пробегая бесконечные дряхлые дома, магазинчики, гаражи и другие строения. Бегут, ныряя сквозь толпу людей и сквозь панику, оставляя и страх, и усталость, держа в голове лишь цель — бежать. Бегут, казалось, бесконечно долго, пока не сворачивают в им одним известный переулок, забегают в темноту, куда не проникают ни тусклый свет солнца, ни лучи фонарей, и, наконец, падают на землю, закашливаясь и давясь воздухом, пусть даже затхлым и пропахшим бензином. Где-то далеко-далеко слышны резкие голоса солдат и крики жителей, но это настолько далеко, что их это не волнует. Придя в себя после долгого бега, Куина опирается спиной о прохладную стену, рвано дыша, и поднимает свой взгляд на Кавасеми. Тот отвечает усталой улыбкой и садится напротив, изредка покашливая.

— Эй, Кавасеми, — неожиданно хрипло говорит Куина. — Что? — голос Кавасеми тихий, подавленный, но, тем не менее, твёрдый. — Давай убежим.

Рыжий смотрит непонимающе, будто друг внезапно заговорил на другом языке. Но яркие янтарные глаза непреклонно смотрят в ожидании ответа. Кавасеми не отвечает, отведя взгляд в сторону — то ли думает над ответом, то ли забыл, то ли вновь погрузился в свой особенный мирок. Куина нервно ёрзает — природная нетерпеливость не даёт усидеть на месте. И в тот момент, когда он уже собирается позвать друга по имени, тот поднимает свои глаза — на этот раз непривычно серьёзные.

— Давай.

Черноволосый сначала не верит своим ушам и ошарашенно смотрит на рыжего. Но его глаза сталкиваются с чужими, полными твёрдой уверенности, и его лицо расплывается в широкой ухмылке. Сейчас в его голове нет ни военных, что шныряют по улицам городка, ни криков запуганных жителей, ни громких резких криков солдат, ни самой Клетки, в которой они жили — лишь этот маленький рыжий мальчик, чьи глаза сейчас так ярко горели в темноте. Куина придвигается ближе, не отрывая взгляда, и шепчет.

— Мы обязательно сбежим отсюда, слышишь? Покинем эту прогнившую Клетку и сбежим далеко-далеко, туда, где не нужно будет вечно прятаться от солдат, где нас будут ждать тепло, добро и любовь, где мы сможем увидеть настоящий цвет травы и неба. Мы сделаем это!

Кавасеми слушал вдохновлённую речь друга, приоткрыв рот и жадно внимая каждому слову. Чем больше говорил Куина, тем более вдохновлялся, казалось, абсолютно бесстрастный мальчик. Но стоило оратору взять небольшую передышку, Кавасеми задумался, будто вновь погрузился в какой-то свой уединённый мирок.

— А... как мы сбежим? — спрашивает он неожиданно тихо, словно боясь, что их подслушивают солдаты, и в любую секунду заберут их. — Мы построим самолёт! — радостно отвечает Куина. — По земле мы не выберемся, по всей границе Клетки посты военных, разве что притворимся солдатами сами, — едкий смешок зависает в воздухе и растворяется. — Но я скорее умру, чем надену офицерскую форму! Так что у нас одна дорога — улететь, наверняка мы сможем пролететь сквозь прутья Клетки.

Куина смеётся, смеётся искренне, звонко, несмотря на опасность и всё ещё где-то ходивших солдат, и Кавасеми, позабыв про осторожность, очарованный этой непоколебимой уверенностью, смеётся тоже. Его смех раздаётся колокольчиком в пустом переулке и на мгновение Куина замолкает, чтобы послушать. Голос друга негромкий, но, тем не менее, завораживающий не меньше, чем его пылкая вдохновляющая речь. Впрочем, Кавасеми, услышав, что он смеётся один, быстро умолкает. Вдали вновь слышны крики солдат и — к удивлению обоих — выстрелы. Неужели они решили применить оружие?.. Беззаботная атмосфера вмиг была разрушена, уступив место всепоглощающему страху. Панический страх сковывает, оцепляет, не позволяя даже пошевелиться, и всё, что мальчики могли сделать — лишь часто-часто дышать, испуганно скользя глазами по выходу из переулка. Они сами не заметили, как вцепились друг в друга, окутанные ужасом. Было уже не так страшно попасть в огромные грузовики и быть увезённым в армию — гораздо больше пугали выстрелы, а страх умереть и вовсе пробивал мелкой дрожью. Выстрелы вскоре прекратились, а голоса жителей и солдат затихли, но мальчики продолжали держать друг друга. Первым смог взять себя в руки Куина, крепко прижав к себе ещё испуганного Кавасеми и потрепав мягкие рыжие волосы. Черноволосый был по-непривычному тих, но продолжал рассеянно перебирать пряди волос, пока Кавасеми не уткнулся в чёрную кофту, переставая дрожать. Тишина нагнетала, давила, словно душила, и Куина не выдержал.

— Кавасеми... Мы должны убежать. — Да...

Янтарные искры пересекаются с голубыми, и в этих глазах можно прочесть лишь одно — желание сбежать, покинуть этот прогнивший город, чтобы больше не видеть этого ужаса. Именно это встреча стала решающей для того, чтобы окончательно посеять мечту о побеге в детские головы, что плотно там засела, не отпуская ни на миг и стала частью их повседневной жизни. Их встречи из весёлых игр и приключений в трущобах превратились в тайные встречи в том же переулке, куда Куина таскал чертежи самолётов из застарелых книг из дома. Пока этот сорванец бесконечно рылся среди фолиантов и разбирал пожелтевшие инструкции по сбору самолётов, Кавасеми усердно собирал маленькую модельку из подручных материалов, внимательно вслушиваясь в каждое слово друга. Проходит много времени — возможно, год, может, и больше. Уже проходит учебный год, разлучивший мальчиков на целых девять месяцев, прежде чем, наконец, спустя длительные разборы старых книг и чертежей, неудачные попытки, испорченные фигурки и сбор материалов, которые приходилось искать в заброшенных зданиях с огромным риском — как для жизни, так и от солдат Монополии, усиливших свои патрули — они гордо держат в руках аккуратную модельку самолёта, точь-в-точь с обложки одной из книг.

— Вот на таком самолёте мы и улетим! — смеётся Куина. — Места для нас двоих вполне хватит.

Кавасеми смеётся тоже и ярко улыбается — впервые за очень долгое время. Безмятежно и искренне, словно не было ни солдат Монополии, от которых они таились, ни прогнившего города, никого в этом мире — только они вдвоём. Он сжимает модельку в руке и начинает изображать полёт и пируэты — видимо, представляя, как они улетят, под задорный смех Куины. И правда, в их крошечном мирке нет никого, лишь эти двое вместе с их заветной мечтой. Их встречи становятся немного реже — собирать информацию и материалы становится всё тяжелее. Заодно начинается и учебный год, а учёба, занимающая почти целые дни, мешала их встречам ещё больше. Впрочем, большинство классов объединили — облавы военных забрали довольно много детей — так Куина и Кавасеми снова оказались рядом. Хоть и обсуждать свои планы открыто они не могли, но им хватало и того, что они были рядом друг с другом. Всегда в своём отдельном мире, вдали от всех, они становились неразлучны, словно братья, но дружба связывала их куда крепче, чем кровные узы. В свободное время, которого оказывалось совсем немного, они сбегали в тот самый переулок, чтобы вновь листать старые книги по авиастроению и прорабатывать план побега. Перед ними стояло много вопросов — от материалов, из которых нужно делать настоящий самолёт, до того, где его хранить. И если с первым проблем было меньше, потому что большинство можно было найти на свалках строительных материалов или в заброшенных зданиях, то вот найти помещение, которое было бы достаточно большим и одновременно пустым, а ещё не вызывало бы подозрений солдат Монополии, в густонаселённых трущобах было сложной задачей. И, как только появлялись свободные часы, мальчики тут же отправлялись искать здание для этих целей. Но чем дольше они сновали среди многочисленных улиц, переулков и домов, тем меньше оставалось внеучебного времени — как назло, учителя решили загружать детей всё большим количеством заданий на дом, и Куина был вынужден подолгу оставаться после занятий, чтобы заниматься с Кавасеми, вечно засыпавшим над учебниками. От сна его мог оторвать лишь звонкий голос друга, прорезающий любую дремоту. Так прошёл учебный год — загруженный, долгий, тяжёлый, но успешно завершённый. Следом за учёбой — лето, наполненное поиском столь необходимого им здания, где они могли бы спокойно приступить к медленному прорабатыванию своего плана. К несчастью обоих, поиски не завершились успехом, а сидеть и дальше в тёмном переулке, где, вдобавок к и без того вечной тени, перестали работать ближайшие фонари, было безрассудно. Но, тем не менее, всё лето они провели бок-о-бок, не на мгновение не забывая о том, ради чего они всё это затеяли и не собираясь сдаваться из-за неудач. По вечерам, когда фонари едва-едва освещали улицы, они любили взбираться на крышу многоэтажки, смотреть на город сверху вниз — пропахший бензином, грязный, неуютный — и, соприкасаясь ладонями, грея друг друга, мечтать о том, как они убегут от сюда, улетят на полной скорости, ворвутся прямо в мир тепла и любви, где им нечего бояться и где им рады. Под мигание тусклых фонарей они заливались смехом, представляя новую, идеальную жизнь, полную ярких красок, вдалеке от Клетки. Так пролетает ещё один год — в учёбе и мечтах, а следом и ещё, и ещё несколько. И чем старше они становились, тем больше видели в изначальном детском плане изъянов, но, нагруженные учёбой, сидели в школе с утра до вечера целыми днями, не имея ни времени, ни сил на обработку и исправление старых пометок, записанных неаккуратным почерком Куины в маленьком блокноте, что он носил при себе все эти годы. Помимо учёбы в школе, они занимались вместе и в воскресенье — у Кавасеми набиралось всё больше пробелов в знаниях из-за того, что на уроках под монотонные лекции он не мог побороть сонливость. Но Куина не мог позволить другу иметь проблемы на учёбе, поэтому усердно повторял с ним пройденные темы. На радость обоих, эти занятия имели успех, и Кавасеми успешно сдавал тесты. И вот проходит очередной контрольный тест — прямо накануне семнадцатилетия Кавасеми. Впервые за очень долгое время учеников отпустили домой раньше, оставив без домашнего задания. Стояла на удивление неплохая погода, и даже ощущалось тепло от тусклого солнца.

— Эй, не торопись домой, — вдруг говорит Куина с привычной ухмылкой, стоит им выйти из здания школы — старого, ветхого, как и большинство домов в округе. — У меня для тебя есть... кое-что.

Кавасеми смотрит недоумевающе, молчит, но покорно идёт следом, когда Куина тянет его за руку. Они идут сквозь многочисленные улицы, тропинки и дороги, пока внезапно перед очередным поворотом черноволосый не останавливается. Задумавшийся Кавасеми не успевает отреагировать и врезается носом в спину друга. Впрочем, тот лишь оборачивается с задорной улыбкой.

— Закрой глаза. — Что? — непонимающе переспрашивает рыжий, решив, что он ослышался. — Доверься мне и закрой глаза. Я проведу тебя за руку, хочу устроить сюрприз, — он улыбается так ярко, что Кавасеми не может сдержать улыбку в ответ и беспрекословно слушается.

Куина крепко сжимает руку товарища и ведёт за собой. Идут они недолго, не больше пары минут, прежде чем Куина вновь останавливается и негромко предупреждает о том, что впереди лестница. Невероятно осторожно они поднимаются, и, наконец, пройдя ещё немного, встают окончательно.

— Я могу открывать глаза? — спрашивает Кавасеми негромко. — Хм... можешь.

Кавасеми абсолютно не обратил внимания на то, что обыкновенно громкий и резкий голос напарника прозвучал сбито и будто смущённо. Первое, что рыжий видит, когда открывает глаза — яркие янтарные глаза напротив. Поймав голубой взгляд, Куина едва заметно вздыхает, словно собираясь с силами.

— Я знаю, что я слишком рано, но... я не мог дождаться, чтобы показать тебе это, и... — он запинается, и, кажется, краснеет. — В общем, с наступающим днём рождения.

Кавасеми не успевает никак отреагировать, как Куина стремительно, словно вихрь, приближается, дарит невесомый поцелуй и тут же отходит на несколько шагов, чтобы открыть обзор на то место, куда он его привёл. На мгновение рыжему кажется, что ему снится, и он протирает глаза кулаками. Но картина перед ним не исчезает, и всё, что он может — поражённо смотреть. Они стояли на втором этаже огромного пустого здания с огромными оконными проёмами. Стёкол в них не было, и поэтому по зданию гулял сквозной ветер, колыхавший растрёпанные рыжие пряди. Около одного из окон стоит деревянный стол, заваленный знакомыми ему фолиантами и чертежами, а возле него грудой раскиданы доски и какие-то металлические детали. Там же, на полу, одиноко стоит их первая моделька самолёта. Кавасеми внимательно смотрит на стол, заметив непривычный блеск, и подходит ближе. К его ещё большему удивлению, блестят пилотские очки, которые он не заметил с первого раза — две пары. Золотые, с крупной пряжкой и тёмными линзами, они переливались в тусклых лучах солнца и приковывали взгляд.

— Не так давно наткнулся на это здание и узнал, что это старый ангар Монополии. Когда-то здесь планировали настроить производство самолётов для исследовательских полётов, но идею забросили, и долгое время здесь просто выставляли патруль, чтобы посторонние не проникали в ангар. Совсем недавно патруль отозвали — военные всё ещё на вес золота, а охранять заброшенное здание нет смысла. К нашей удаче, здесь всё ещё есть разработки самолётов и даже чертёж строения Клетки и её прутьев, и даже очки нашлись! — не без гордости объяснил Куина, скрестив руки. — Теперь у нас есть здание, где мы можем воплощать наш план в жизнь, солдаты сюда всё равно не придут.

Кавасеми слушает с нескрываемым восхищением, приоткрыв рот. Его глаза смотрят лишь на Куину, вдохновлённого, гордого и жутко довольного собой. Смотрят заворожённо, не отрываясь, и ловят в ответ столь же счастливый янтарный взгляд. Проходит, наверное больше минуты, прежде чем Кавасеми решается подойти ближе и, легко коснувшись рукой худощавого лица, легко и быстро целует. Прежде чем Куина успевает хоть как-то отреагировать, рыжий тут же отстраняется и ярко улыбается.

— Спасибо большое. Это великолепный подарок, и я очень рад тому, что у нас, наконец, есть такое место.

Черноволосый ощущает, что краснеет до кончиков ушей. Неизвестно, что действует больше — слова товарища или же невинный жест признательности, но впервые за всё время он смущается и теряет дар речи. К его удивлению и ещё большему стеснению, Кавасеми смотрит прямо на него и улыбается ещё ярче, любуясь, словно картиной. Куина смущается окончательно и собирается переключиться на самолёты, как вдруг в тишине вновь раздаётся негромкий голос друга.

— Я люблю тебя, Куина, — просто говорит он и внимательно смотрит, ожидая реакции.

Куина ошеломлённо смотрит в ответ — надеется, что это шутка. Но прямой взгляд в ответ разбивает его надежды, и он, растерявшись полностью, закрывает лицо руками. Он не знает, как реагировать, и просто стоит, то ли собираясь с силами, то ли в надежде, что Кавасеми забудет об этом. Тишина нагнетает, давит, но сделать что-либо ещё страшнее. Куина дышит часто-часто — прямо как в те моменты в детстве, когда они прятались от солдат Монополии. Но если тогда он мог затаиться, и это его спасало, то здесь же лишь делало хуже. Впрочем, ситуацию разрешил сам Кавасеми. Совершенно неслышно, словно тень, он подошёл вплотную и, осторожно взяв худые запястья Куины, мягко развёл в стороны. Тот поднимает взгляд — впервые за долгое время перепуганный, а в зрачках отражается рыжий силуэт. Ответный взгляд голубых глаз тёплый, ласковый, отдающий непривычной нежностью.

— Всё хорошо. Нам нечего бояться, — шепчет горячо, и слова отдаются в тёмной голове, проникая везде и всюду.

Куина нервно закусывает губу, теряя самообладание. Он одновременно и горел желанием ответить, коснуться рыжих волос, притянуть к себе, и боялся оттолкнуть, боялся совершить ошибку. Поэтому он мог лишь стоять, со страхом глядя в голубые глаза и боясь даже пошевелиться. На удивление, обыкновенно молчаливый и неактивный Кавасеми сейчас, кажется, был решителен как никогда. Его мягкая улыбка одновременно и успокаивала, и пугала ещё больше. Понимая, что сейчас всё в его небольших неуверенных руках, рыжий аккуратно опускает чужие руки и, приблизившись ещё, дарит новый поцелуй, но на этот раз не отстраняется сразу же, а задерживается на мягких губах, слегка покусывая. Невероятно длительная выдержка, усердно удерживаемая Куиной, окончательно рассыпается прахом. Он не сдерживается, кладёт ладонь на чужую шею и втягивает Кавасеми в столь долгожданный поцелуй — рваный, неловкий, но абсолютно искренний. Когда им не хватает кислорода, и они оба начинают задыхаться, Куина слегка отстраняется. Он уверен, что выглядит сейчас жалко — растерявший все привычные уверенность и самообладание, всё ещё испуганный, покрасневший до кончиков ушей, задыхающийся, и это на глазах у самого драгоценного для него человека. Впрочем, слишком долго он об этом не думает, и, пока Кавасеми стоит, восстанавливая дыхание, притягивает его за воротник и снова целует, уже смелее, беря ситуацию в свои руки. Рыжий охотно подчиняется и отвечает с такой же страстью, будто в последний раз. Вновь и вновь они целуют друг друга, не желая отстраняться друг от друга и наполняя огромное пустое помещение приглушёнными вздохами. Казалось, так они могли продолжать целую вечность, но вот в воздух вырывается приглушённый стон, и тут же оба отстраняются друг от друга, будто услышали выстрел. Первым поднимается удивлённый голубой взгляд а в ответ получает пристыженный янтарный, что объясняет ситуацию. К полному стыду Куины, Кавасеми улыбается, глядя на его откровенно смущённое лицо, и даже усмехается.

— Ч-чего смешного?! — не выдерживает черноволосый, легко толкая друга в бок. — Просто ты слишком мило выглядишь, когда краснеешь.

Куина хочет что-то возразить, сказать, но не находит слов и просто отворачивается, не в силах отреагировать как-либо ещё. Вся та особая атмосфера медленно исчезла, и вскоре Кавасеми, решив больше не смущать напарника, подходит к столу, чтобы рассмотреть пилотские очки. Массивные, они переливались ярче золота на солнце, так и маня любопытные подростковые руки, и он осторожно поднимает их, позволяя лучам пройти сквозь тёмные линзы. Кавасеми только хочет их надеть, как внезапно его плеча касается горячая ладонь.

— Кавасеми... — Что такое? — он не поворачивается, продолжая с восхищением рассматривать очки и детали на них. — Я тоже... люблю тебя, — произносит Куина очень тихо, словно не желая, чтобы его услышали. — Чт... — Кавасеми оборачивается и лишь успевает заметить ярко-рыжие глаза, горящие огнём, прежде чем тонкие губы касаются его щеки. — Скоро закат. Идём домой.

Кавасеми тепло улыбается, прежде чем положить очки на стол и взять Куину за руку. И так они идут домой, не отпуская друг друга вплоть до того, как они подходят к порогу дома рыжего. Черноволосый на миг отводит взгляд, прежде чем подарить короткий поцелуй на прощание и ярко улыбнуться. Хотелось задержаться, утонуть в этих глазах цвета небесной синевы, не отпускать единственного, кому он доверял, но Куина прекрасно понимал — если он задержится, то наверняка нарвётся на военный патруль, множество которых проходили по вечерам после заката. Убегать или искать дорогу до дома в переулках будет тяжело — он уже не маленький мальчик, которому проще затеряться и скрыться с глаз солдат. Это понимал и Кавасеми.

— До завтра, — негромко произносит он, отвечая спокойной улыбкой. — Давай опять вернёмся туда после занятий. — Давай, — соглашается Куина радостно.

И на следующий день они снова после занятий приходят туда, и через день, и ещё, а затем и вовсе здание заброшенного ангара становится их вторым домом, если не первым. Там они делают домашние задания, готовятся к тестам, изучают найденные материалы, меняя изначальные планы... и невероятно долго целуются и обнимаются, семимильными шагами нагоняя нехватку подобного времяпрепровождения друг с другом. Впрочем, это никак не мешает их работе над планом побега — наоборот, медленно зарождающееся и расцветающее чувство любви лишь подстёгивает их, греет сильнее и мотивирует не хуже самой идеи абсолютной свободы. Ведь что может быть более чудесным, чем сбежать вместе с тем, кого ты любишь всей душой? И они старались, как могли, всё свободное время уделяя изучению строения самолётов и устройства Клетки. Идея пролететь сквозь верхние прутья оказалась гораздо более затруднительной, чем они думали в детстве — они были невероятно прочными и толстыми, расстояние между ними было меньше предполагаемой ширины самолёта, и, помимо этого, их скрепляли крепкие переходные мосты — видимо, для каких-то технических целей. На их счастье, в брошенных солдатами документах были графики того, когда эти мосты разводились, открывая Клетку для поставок ресурсов. Теперь корректировать изначальные планы, наивно созданные в детстве, было гораздо проще, но даже так работы оставалось море. Ещё не стоило забывать об учёбе, и хотя Кавасеми и стал более внимательным на занятиях, сполна отсыпаясь в заброшенном ангаре, пока Куина негромко читал вслух в очередной раз найденные материалы, изредка внося поправки в планы, написанные всё тем же небрежным почерком в его блокноте, но никто не отменял многочисленные тесты. Впрочем, как только учёба закончилась, их полноценной работе над побегом не мешало ничего, и они целыми днями пропадали в своём убежище, уделяя всё внимание чертежам и новым макетам самолётов — более прочным и подходящего под новые условия. Парни задерживались там почти до заката — времени начала патрулей солдат, и порой лишь чудом не натыкались на военных. Впрочем, удача не всегда улыбалась им. В тот день в заброшенном здании не умолкала работа над постройкой чертежа полноценного самолёта. Пару раз Куина выбегал до ближайшей свалки строительного мусора и возвращался с очередным куском металла, чтобы проверить его на устойчивость к высоким температурам, а Кавасеми, наблюдая за тем, как ещё одна металлическая балка плавится, капая на холодный бетон, меланхолично делал новые пометки в блокноте. За усердной работой они не заметили, как за окном начало темнеть, и лишь когда свои же пометки стали едва различимы, первым всполошился Куина.

— Эй! — он толкает рыжего в плечо, отвлекая того от письма и показывая в окно. — Уже закат! Нам нужно уходить как можно скорее, патрули уже вышли на улицы... — Почему бы нам не остаться на ночь здесь? — неожиданно предлагает Кавасеми, зевая. — Мы ведь завтра тоже вернёмся сюда, так зачем нам рисковать? — Ну... — на минуту черноволосый оторопел. Идея и впрямь казалась неплохой, даже манящей. — Звучит неплохо, но здесь оставаться опаснее, чем попытаться сейчас вернуться по домам. Если вдруг мы чем-то выдадим то, что мы здесь, нас не просто заберут вне облавы в армию, нас казнят на месте, — Куина с горечью смотрит на всех их труды и грустно улыбается. — Но если попадёмся на улице, у нас есть шанс затеряться в трущобах. — Убедил, — просто отвечает Кавасеми, откладывая карандаш и поднимаясь. — Но нужно быть как можно тише. — Разумеется.

Неслышно они складывают многострадальческий блокнот, местами порванный, местами испачканный и потрёпанный, он хранил в себе почти всё, что они нашли за все годы знакомства и изучения книг. Он было единственной вещью, которую Куина не оставлял в заброшенном ангаре, а забирал с собой — иногда и дома приходили интересные идеи, да и переживал за сохранность, ведь книжные материалы можно найти снова, в отличии от всех чертежей, идей и переписанных важных заметок из найденных в ангаре планов Монополии. Этот же блокнот хранил абсолютно все пометки, начиная с самого их знакомства, и Куина просто не мог себе позволить потерять столь памятную вещь. Он осторожно убирает блокнот во внутренний карман и собирается подниматься, но, к его удивлению, Кавасеми тянет его за рукав и без того растянутой кофты, и тот покорно — из-за неожиданности — садится обратно. К ещё большему удивлению напарника и его полному ступору, рыжий тепло целует его, словно не желая отпускать. Обыкновенно тихий и безынициативный парень сейчас смущает даже довольно стойкого Куину своей напористостью и даже наглостью, без труда срывая с тонких губ полувздох-полустон.

— Кавасеми... — наконец негромко произносит Куина, чуть отстраняясь. — Я тоже... хочу остаться, но я не хочу рисковать ни нашими планами, ни тобой... Так что лучше поторопиться, — почувствовав себя неловко, он смущённо добавляет. — Мы ещё успеем провести много времени вместе.

Кавасеми понимающе кивает и нехотя поднимается. Вдвоём они в полной тишине спускаются по скрипящей лестнице, идут по пустынному коридору, слушая, как их шаги отдаются гулким эхом, и выходят из здания, держась за руки. Знакомой дорогой они идут под ласковые лучи заката, изредка поднимая глаза наверх, чтобы полюбоваться красочным небом, хоть и скрытым за газовой дымкой, пока кто-то не одёрнет другого за рукав, чтобы поторопиться. Изредка слышались голоса солдат Монополии, и тогда парни неслышно одновременно сворачивали в только им знакомые переулки и трущобы, перестраивая маршрут и вновь возвращаясь на улицы покрупнее. Вдали уже виднелся небольшой дом, где жил Кавасеми, и оставалось лишь несколько сотен метров, как со спины их окликнули.

— Молодые люди, ваши документы, подтверждающие право ходить по городу после заката?

Пронзительный властный скрипучий голос военных узнавался всегда, будто всех солдат набирали по манере речи. По спине Куины будто прошёлся электрический ток, и парни, остановившись, медленно оборачиваются. За ними в паре десятков метров стоит небольшой отряд полицейских — человек десять — внимательно наблюдавший за каждым движением. Кавасеми от неожиданности крепче вцепляется тонкими пальцами в кофту напарника, а тот лишь стискивает зубы, непроизвольно загораживая его собой. Мысли в голове вращаются с бешеной скоростью, превращаясь в мучительную длительную паузу. Один из военных, по-видимому, потеряв терпение, уже собрался подойти, как вдруг Куина, неожиданно даже для себя, поднял голову и произнёс.

— А разве для того, чтобы ходить по улице, нужны особые права? — спрашивает на грани наивного недоумения и саркастического риторического вопроса. — Теперь выход из дома под запретом?

Пока взгляды солдат, разъярённые, прикованы лишь к лицу столь дерзкого парня и его нахальным янтарным глазам — единственному, что отчётливо было видно в сумерках, Куина незаметно ныряет рукой во внутренний карман кофты и, нащупав блокнот, подносит к руке Кавасеми. Тот без лишних слов забирает книгу и бесшумно прячет в свою кофту, прячась за спиной друга.

— Малец, да ты, кажется, страх потерял. Ты хоть знаешь, кто перед тобой? — наконец сквозь зубы шипит один из солдат. — Страх? Я его и не находил, — по-прежнему дерзко цедит Куина.

Прекрасно понимая, что это было последней каплей, он на мгновение поворачивается к Кавасеми и, прошептав: "Береги блокнот, а потом, когда они отвлекутся на меня, убегай домой", отталкивает его с дороги прямо в высохшие кусты — единственную зелень, что когда-то росла в Клетке, пока и та не высохла. От неожиданности тот не успел даже защититься и полетел в гущу колючих веток. Отряхиваясь от колючек, он тихо зашипел — некоторые вонзились особо глубоко — и сразу же умолк, вспомнив про то, что рядом отряд военных. Но тут же краем уха он услышал лёгкий стук кроссовок Куины по асфальту, крики полицейских, их ругань, а затем топот громких армейских сапог, удаляющихся от Кавасеми. Когда шум окончательно стихает, рыжий, изрядно пыльный и поцарапанный ветками, выглядывает из-за кустов, а затем, не увидев ничего подозрительно, поднимается на дорогу. Ни единого намёка на то, что кто-то из солдат остался здесь. С тонким облегчённым вздохом Кавасеми отряхивается, избавляясь от веток, застрявших в волосах и осматривается, надеясь, что Куина вот-вот вернётся, сбежав от военных и позволив им потерять его след. Но проходит минута, две, а на улице по-прежнему пусто, лишь сгущается тьма. Не решаясь больше рисковать, Кавасеми идёт домой, и даже там всё ещё продолжает ждать, сидя у окна. Пока настенные часы негромко отсчитывают секунды и минуты, он вытаскивает из внутреннего кармана кофты заветный блокнот, чтобы проверить, не пострадал ли он. На радость Кавасеми, блокнот лишь немного помялся, но остался целым и невредимым. В надежде, что Куина вот-вот весело постучит в окно или дверь и своим родным звонким голосом скажет, что всё в порядке, парень начинает перелистывать блокнот. Эта книжка по праву могла считаться архивом всех их воспоминаний, будучи сборищем абсолютно всех идей и планов, и, рассматривая детский почерк своего напарника, Кавасеми лишь тепло улыбался. Большинство этих мыслей были позабыты или претерпели огромные изменения, но вспоминать о том, как они, два юнца, сидели в тёмном переулке и склеивали модельку самолёта, было приятно. Проходит, наверное, час, прежде чем Кавасеми отрывается от блокнота и смотрит на часы. Ему не хотелось признавать, но, видимо, стоило перестать надеяться на то, что вот-вот постучится Куина, ведь если он и сбежал, то наверняка направился к себе домой. Расстроенный и обеспокоенный, он пытается уснуть, что удаётся ему нескоро — из головы не выходят мысли о том, что его напарника расстреляли, придушили или отправили в Монополию, а он не смог помочь и даже не попытался. А Куина пожертвовал собой, чтобы защитить его... В окружении этих мыслей он, наконец, засыпает и спит тревожно, то и дело вскакивая от кошмаров. Просыпается он абсолютно разбитым, словно и не спал вовсе, но всё же собирается с силами, чтобы подняться и дойти до заброшенного ангара. Наверняка Куина уже был там и ждал его и блокнот, неспешно наводя порядок после вчерашних экстренных сборов. Кавасеми торопится, чуть не забыв столь драгоценную книгу с заметками, и чуть ли не влетает в здание ангара, но на имя друга ему отвечает лишь эхо, а затем тишина. На дрожащих ногах он поднимается на второй этаж, где они привыкли работать, но и там было пусто, как вчера, когда они второпях уходили. "Может быть, он до сих пор прячется от полицейских?" — единственная мысль, оставшаяся в голове Кавасеми, заставляет его сесть и дальше разбирать чертежи. Он продолжает ждать Куину, и ждёт его и на следующий день, и даже через несколько дней, но спустя неделю даже стойкая уверенность начинает таять. Он пробовал стучаться в дверь его дома, искать по многочисленным переулкам и даже заходил в школу — но нигде не было ни следа драгоценного напарника, и все поиски были тщетны. После того, как Кавасеми в последний раз с надеждой стучится в дверь Куины, но в ответ остаётся лишь тишина, он запирается на много дней дома, не возвращаясь ни в ангар, ни вообще на улицу. Блокнот так и лежит у входа, забытый, пока Кавасеми целыми днями лежит, опустошённый внутри, закутавшись в единственный плед, местами протёртый до дыр, лишь изредка поднимаясь для бытовых нужд. Он мог бы спасти Куину. Он мог бы сам оттолкнуть его и отвлечь полицейских. И тогда бы мечта о свободе жила бы и процветала — ведь Куина продвигал её куда больше и вкладывался в дело в основном сам, Кавасеми лишь помогал с материалами и складыванием моделек, потому что над книгами, даже интересными и важными, он засыпал. Именно Куина жил самой идеей свободы, будучи и сам своего рода воплощением свободы — непослушный, дерзкий, громкий, вечно растрёпанный, он выделялся из серой толпы. Куина... сейчас на месте Кавасеми он бы наверняка продолжал свою идею и двигался вперёд, а не сидел бы на месте, как он. Если раньше от всех сомнений его отвлекал родной звонкий голос, не давая подолгу думать о плохом, то сейчас он был совсем один, в окружении лишь этих мыслей. Только через месяц приходит абсолютно новая — ему нужно продолжать дело Куины. Ради того, чтобы, наконец, покинуть этот город, полный несправедливости и грязи, ради себя... и ради Куины. Кавасеми обязан ему тем, что он сейчас цел, невредим и может продолжать воплощать их общую мечту, и этим ему и стоит заняться, ведь именно для этого Куина пожертвовал собой. Рыжий впервые за долгое время он вновь берёт в руки блокнот и листает, вспоминая, на чём они закончили в тот злополучный вечер. Пора приступать к делу.

***

Куина задыхается от долгого бега, но остановиться сейчас, перед носом полицейских, означало бы подписать себе смертный приговор. Бегут они уже долго, пробегая множество улиц и переулков, но солдаты не отставали, как, впрочем и не доставали пистолеты — не хотели тратить пули зря. Многочисленные уловки, срабатывавшие в детстве, сейчас не работали из-за роста, и ему оставалось лишь бежать, пытаясь потеряться в трущобах. Наконец он смог отвлечь внимание военных, опрокинув мусорный бак и прошмыгнув в какой-то незнакомый переулок, и топот тяжёлых армейских сапог направился в противоположном от него направлении. На подкашивающихся ногах Куина сползает вдоль стены, восстанавливая дыхание. Если честно, он понятия не имел, где сейчас находится, и разумным было бы понять, куда ему идти. Отдышавшись и отдохнув, он осторожно осматривается и, убедившись, что вокруг никого, выходит на улицу. Давно уже солнце скрылось за горизонтом, и улицы погрузились во тьму, поэтому найти дорогу сразу же стало проблемой. Нагнетало ситуацию то, что район был незнаком Куине, и идти приходилось почти на ощупь по обрывочным воспоминаниям во время бега. Но всё же он шёл, пытаясь ориентироваться, и на какой-то момент ему показалось, что вдали уже виднеется его дом. Родной порог слегка выступал из темноты, и Куина, шедший до этого вдоль забора, сливаясь с окружающим сумраком, выходит на дорогу под свет мигающего тусклого фонаря. От усталости он не думает ни о чём, кроме как о том, что он поскорее хочет домой, и нужно поспешить в родные стены, которые укроют его от кошмара в лице военных. Напряжённые глаза слипаются, пока ноги едва шевелятся в сторону дома, и Куина, утомлённый и растерявший всю внимательность и бдительность, не сразу понимает, что утыкается носом не в родную дверь, а во что-то мягкое. От неожиданности он отстраняется и протирает глаза, прежде чем осознаёт всю нелепость ситуации — он уткнулся прямо в спину одного из полицейских из патруля. Это был высокий офицер, худой, черноволосый, совсем не чета тем солдатам, которые гнались за ним до этого — он скорее походил на повзрослевшего Куину. Пока парень полусонно рассматривал полицейского, тот, не отводя взгляда, пристально смотрел из прорези форменной маски-ленты прямо в янтарные глаза.

— Заблудился? — насмешливо спрашивает офицер. — Нет, просто иду домой, — обречённо отвечает Куина. Новой пробежки он не выдержит, это точно, а запереться дома не выйдет, как и добежать до него, это он понял почти сразу. А ещё этот солдат навряд ли будет беречь пули, а его рука не дрогнет подстрелить парня, поэтому, по-видимому, его судьба предрешена. — Молодой человек, вы же знаете закон и запреты на ночные прогулки? — продолжает офицер с усмешкой. Приняв молчание за согласие, он продолжает. — А ещё, полагаю, вы прекрасно осведомлены о том, что юноши вашего возраста... — тут он делает внезапную паузу, прежде чем резко схватить Куину за подбородок и поднять, чтобы янтарные глаза смотрели в узкую прорезь ленты на глазах офицера, — ...должны быть в армии Монополии, не так ли?

Черноволосый смотрит скорее удивлённо, чем испуганно, не ожидая такого поведения от солдата Монополии и просто покорно выжидая своей участи. "Он похож на меня", — неожиданно мысленно подмечает он, сглотнув. Неряшливые чёрные волосы, разве что у военного коротко остриженные, яркие алые глаза, сверкающие из-под ленты, и такой же по-своему дерзкий голос. Сходство было не из приятных, и Куина постарался прогнать эту мысль как можно скорее, и эта возможность у него вскоре появилась. Рука полицейского опускается, отпуская парня, и тот отходит на шаг назад, потирая шею.

— Да не бойся ты так, парень, я не собираюсь тебя убивать, как поступили бы эти оболтусы, — тон офицера становится внезапно спокойнее. Кажется, под "оболтусами" он имеет в виду именно тех военных, которые совсем недавно гонялись за ним... — Ты выглядишь спортивным и здоровым. Прятался от облав в детстве, а? Да не сжимайся, я сам так делал, и уж, во всяком случае, не собираюсь бить тебя, расслабься.

Хоть Куина и подсознательно боялся доверять кому-то из Монополии, особенно военным, но почему-то этот офицер отличался от привычно крикливых и злобных солдат. В глазах Куины больше не было страха, лишь заинтересованность — что будет дальше?

— Я же не смогу пойти сейчас домой? — на всякий случай спрашивает он с надеждой. Возможно, и среди военных есть хорошие люди, по крайней мере, стоило попытаться. — Увы, не сможешь, законы есть законы, а ты нарушил их дважды — во-первых, убегая от набора в армию, во-вторых, нарушая запрет на ночные прогулки. Так что я не могу отпустить тебя, хотя ты парень не дурной, и не хочется отдавать тебя Монополии. — Монополии?.. — осипшим голосом переспрашивает Куина и закашливается, подавившись холодным воздухом. — Ну, ты ещё пригоден для армии и можешь отлично послужить в её рядах, а терять потенциального солдата было бы моим промахом, как офицера. Так что сегодня ты не умрёшь, но и домой не вернёшься. У тебя есть несколько минут, и мы поедем в корпус новичков.

Куина испуганно озирается, пытаясь продумать пути отступления. Он отдохнул, и теперь может попробовать убежать обратно... или переулками добежать до Кавасеми... или спрятаться ещё где-нибудь... Только не в армию, которую он ненавидел до глубины души и от которой хотел убежать больше всего, только не в проклятую Монополию! Но ход мыслей обрывает твёрдый голос офицера.

— Не пытайся убежать. Я хоть и вижу, что ты парень не дурной, но я не побоюсь пристрелить тебя, если пойму, что потенциального солдата из тебя не выйдет, как и не побоюсь отправить все патрули города на твои поиски, и тогда затеряться ты не сможешь, — произносит он, окончательно разбивая все надежды Куины. — Ну, в армии, конечно, жить, не очень весело, но зато тебе будет нечего бояться, ведь ты будешь воплощением стабильности и правопорядка, — попытался утешить его офицер. — Я хотел... сбежать... — едва слышно произносит Куина севшим голосом. — Ну, ты бы в любом случае не смог бы, — пожимает плечами военный. — Ладно, разговоры тут не утешат, так что пойдём, тебе ещё привыкать к военной форме надо. И не смотри так по сторонам, моя рука всегда на кобуре пистолета, а пуля, как известно, быстрее человека.

***

Он устал. Он чертовски устал. Непослушные детали вечно отказывались крепиться на тяжёлые болты с первого раза, и каждый раз двигать тяжёлые детали вроде крыльев или деталей кабины было утомительной работой в одиночку. Вот и сейчас, закрутив очередной болт недостаточно крепко, Кавасеми разочарованно смотрит, как медленно выдвигается из пазов хвостовая часть фюзеляжа и с грохотом падает на пыльный пол. От усталости он оседает на пол, опираясь спиной о недоделанный корпус самолёта и тяжело вздыхает. В очередной раз он спрашивает себя: "Есть ли смысл продолжать это делать? Зачем мне вообще этот самолёт, который просто не собирается в моих неумелых руках? Не проще ли оставить это всё и жить обычной жизнью?". Смотрит тоскливо на упавшую деталь, проводя рукой по белому металлическому корпусу, блестевшему в заходящих лучах солнца, и ненадолго прикрывает глаза. Он вложил столько сил в это всё, но снова и снова ему не везло абсолютно во всём, начиная с непослушных болтов, не желавших вставать в пазы, как нужно, и заканчивая проходившими совсем рядом с его тайным местом солдатами. На его счастье, полицейские даже не думали заходить в заброшенный ангар, и это спасло и его, и детали самолёта. Всё это время, пока он собирал самолёт по чертежам, найденным в этом ангаре, им двигало лишь безрассудное упрямство. Несмотря на то, что брать на себя в одиночку это дело было тяжело, он снова и снова возвращался к истрёпанным чертежам, исправлял их, перечерчивал вновь и брался за создание деталей. Несмотря на огромное число неудач и провалов, он продолжал работать над этим — ради самого завершения дела, ради себя, ради свободы... и ради Куины. Столь дорогой для него человек спас его ценой своей жизни, и теперь Кавасеми просто обязан вырваться на свободу за них обоих, увидеть, наконец, как выглядит трава, цветы, какого цвета, всё же, небо, найти те самые добро и любовь, что недоступны им здесь, в Клетке... Он просто не мог останавливаться из-за неурядиц, он должен продолжать воплощать эту мечту. Нельзя, чтобы смерть Куины была напрасной. Сейчас же Кавасеми, спустя несколько лет после его смерти, вновь готов опустить руки. Работа шла медленно и тяжело, а чем больше проходило времени со смерти Куины, тем тяжелее продвигался процесс построения самолёта. Порой было тяжело заставить себя работать или даже подняться с кровати — прямо как сейчас. Усталые голубые глаза охватывают знакомое до боли помещение ангара, когда-то совершенно пустое, а сейчас заваленное множеством книг, чертежей и деталей всевозможных размеров и цветов, которые он делал на пробу. Случайно его взгляд опускается на коричневую обложку, изрядно потрёпанную и лежащую в стороне. Сердце пропускает пару ударов — это был блокнот Куины. Тяжёлая рука в кожаной перчатке осторожно тянется и поднимает книгу, а затем бережно открывает, листая страницы одну за одной. На пожелтевших листах прыгают знакомые корявые строчки, написанные детской рукой Куины. Чем больше страниц пролистано, тем более читабельным становится почерк, а записи из детских мечт вроде "собрать самолёт и улететь, прорвавшись через прутья" превращаются в более подробные и серьёзные планы — от конструирования самолёта до минования системы разводных мостов. За несколько листов до конца блокнота записи обрываются, а последняя запись была сделана в тот злополучный вечер. Кавасеми автоматически листает пустые страницы до корочки и внезапно его взгляд падает на то, что он не замечал раньше — на последней странице есть запись, вероятно, сделанная в тот момент, пока блокнот был у его хозяина. Прыгающий почерк, несомненно, принадлежал Куине.

"Если ты видишь эту запись, значит, скорее всего, я попал в руки Монополии, ну или меня подстрелили, но, раз этот блокнот ещё цел, а ты читаешь это, значит, наша мечта ещё живёт. Одному работать над нашими планами будет тяжело, но наверняка все материалы целы, так что всё получится. Даже если меня не будет рядом, ты должен попытаться сбежать — ради нас двоих, воплотить то, над чем мы так долго работали. Пожалуйста, не сдавайся, не забывай о нашей главной цели — свободе. Потому что если ты опустишь руки, тогда весь наш труд был напрасным, как и наши жизни. Неужели ты предпочтёшь серое скитание в прогнившей Клетке свободе? Прошу, постарайся ради нас и ради меня. Я верю в тебя и твои силы и люблю тебя. Ты сможешь, Кавасеми!"

Кавасеми сам не замечает, как к середине текста руки начинают дрожать, а к горлу подступает ком. На последних строчках он приходит в себя лишь тогда, когда на странице начинают появляться пятна от падающих слёз, и наскоро захлопывает блокнот, чтобы не намочить страницу. Куина... предполагал такой исход. Действительно, ожидать, что во всё более жестоком порядке Монополии все планы пойдут, как они хотели, было глупо. Его напарник предусмотрел даже такой поворот событий... И именно он хотел, чтобы Кавасеми не сдавался и продолжал их общее дело до конца. Сдаться, когда до осуществления цели оставалась лишь пара ступеней, означало бы предать доверие Куины, его надежд, а значит, его жертва была бы напрасной... Рыжий смахивает накатившие слёзы, и холод кожаных перчаток немного бодрит и отвлекает. Он позволил себе небольшую слабость, но теперь пора приниматься за дальнейшую работу. Нельзя откладывать и дальше, когда до того, чтобы покинуть этот город, оставалось совсем немного. Нужно, наконец, воплотить все мечты в жизнь и сбежать. И сейчас самое время, чтобы с новыми силами приняться за проклятые детали.

***

Тяжёлые армейские сапоги стучат по гладкой плитке в пустынном корпусе. В новой форме, только-только выданной на заказ, идёт статный офицер и останавливается у закрытой двери в кабинет командира. Стук каблуков затихает, военный наскоро поправляет форму и стучится.

— Сэр, я... — Можешь войти, лейтенант, — раздаётся низкий голос из-за двери. — Твоё задание готово.

Рука в белой перчатке осторожно открывает дверь в кабинет, и офицер осторожно заходит. Комната была погружена в сумрак из-за задёрнутых штор, лишь небольшая настольная лампа освещала пространство около стола. За столом в огромном кожаном кресле сидел грузный военный в похожей форме, но потрёпанной временем и без привычной ленты на глазах. На лице, испещрённом морщинами, отчётливо читалась усталость и измученность. В руках он держал несколько листов бумаги, ещё несколько лежали на столе рядом с кипой папок. Лейтенант останавливается у входа по стойке смирно в ожидании дальнейших приказов.

— Закрой дверь и подойди ближе, я не кусаюсь, — произносит военный за столом хрипло и откашливается, пока офицер послушно прикрывает дверь. — Ты ведь совсем недавно в армии, верно? И твоё имя... — Куина, сэр. — Вижу-вижу. По всем показателям ты превосходишь большинство офицеров своего ранга, и тебе вполне возможно получить повышение. — Что нужно для этого сделать? — Совсем немного — пара городских патрулей. Ну, знаешь, вечерние, отлавливать гражданских после заката, ну или можешь выбрать дневные, чтобы следить за правопорядком в городе, преимущественно в рабочих кварталах. Тебе необязательно кого-то ловить, просто следи, чтобы всё было спокойно. Отработаешь два патруля и получишь повышение. Что скажешь, готов приняться за работу?

На минуту в кабинете воцаряется тишина. Рабочие кварталы... его бывший дом и убежище. Когда-то он сам, будучи молодым, прятался от патрулей и нарушал запреты, а теперь он сам будет следить за такими своевольными гражданскими. В голове молниеносно проносятся воспоминания — школа, игры среди трущоб, и чей-то расплывчатый образ рядом. Он не мог вспомнить черт лица, лишь помнил про растрёпанные рыжие волосы и пронзительные голубые глаза. На мгновение Куина незаметно хмурится, и от мыслей его отвлекает лишь голос командира.

— Кажется, ты жил там раньше, да? Я могу сменить место патруля или поискать другое задание, тебе, наверное, будет некомфортно там работать... — Всё в порядке, сэр. Я примусь за эту работу и выполню наилучшим образом, — прерывает его резкий голос Куины. Его лицо поднимается, и янтарные глаза сквозь отверстие в форменной повязке смотрят прямо в усталые серые глаза командира. — Хорошо. Тогда приступишь к патрулям завтра. Не забудь про отчёты. — Будет выполнено, сэр!

Военный в кресле лишь мягко смеётся на пылкость офицера, откладывая бумаги на стол. Кивком он отпускает Куину и тот, поклонившись, выходит, и вновь в коридоре раздаётся лишь стук тяжёлых армейских сапог. Вернуться в старый район, где он жил... Мысль об этом навевает воспоминания, но офицер тут же отгоняет их. Нельзя ни в коем случае поддаваться эмоциям, тем более сожалению и ностальгии, это не приведёт ни к чему хорошему, да и он себе просто не мог позволить отвлекаться на подобные глупости — его ждала работа, где нет места ни эмоциям, ни чувствам. Всё же не зря он был одним из лучших офицеров Монополии, и он должен оправдать возложенное на него доверие. С такими мыслями Куина выходит из офицерского корпуса в спальный — нужно было проверить оружие на готовность, чтобы на патруле не было причин для беспокойства, и лечь спать раньше. Завтра трудный день.

***

Наконец-то все детали на месте, и даже проверены на надёжность креплений. В завершение работы Кавасеми любовно смазывает некоторые пазы и детали и отходит полюбоваться детищем. В лучах утреннего солнца самолёт ярко блестел, переливаясь всеми своими цветами, напоминавшим окраску птички-зимородка — такую однажды ему в какой-то книге показал Куина, и эти яркие цвета так врезались в память, что и самолёт стал походить цветами на птицу. Механик не без гордости смотрел на каждый шов и винтик, столь усердно закрученный им, и улыбался с каким-то особым нахальством, то ли из-за внезапно проснувшегося самолюбия, то ли из-за мысли, что он, наконец, смог доделать столь долгую работу. Наконец Кавасеми подходит и похлопывает по корпусу, и в ответ раздаётся полый гул. Когда-то второй этаж был пустым, за исключением несколько обвалившейся крыши, обломанных стен, кусков арматуры, брошенных наспех книг да разбитых окон. С того момента, как ангар нашёл Куина, этаж стал наполняться литературой, модельками самолётов, даже появилась мебель: пара столов, стульев, матрас и подушка — чтобы вечно сонный Кавасеми мог поспать после занятий. Иногда этим заброшенное помещение напоминало дом, куда хотелось возвращаться, где было уютно и всегда ждали, где ещё хранилось то добро и та любовь, которые они хотели найти за пределами Клетки. Позднее, когда Кавасеми остался один, ангар постепенно превращался в постоянное место проживания и наполнялся различной мебелью, от полноценной кровати до настенных полок, а потом механик и вовсе остался жить бок-о-бок со своим трудом. По мере построения самолёта от некоторой мебели приходилось избавляться для сбора деталей, да и не было необходимости в большинстве чертежей. А к концу сбора самолёта требовалось всё больше места, и, в конце-концов, этаж вновь опустел, зато теперь пространства для проверки работы шасси самолёта было более, чем достаточно, и, пожалуй, этим стоило заняться в ближайшее время. Но сначала — небольшой перерыв.

***

Крепкий сон жестоко прерывает звон будильника. Бесчеловечное устройство пронзительно звенело прямо у уха мирно спящего Куины, от чего тот лишь поморщился во сне и, потянув руку к тумбе, на которой и стоял будильник, выключает. Пару мгновений полежав в тишине, военный начинает подниматься и неспешно собираться — причёсывает растрепавшиеся за время сна непослушные волосы, надевает офицерскую форму, аккуратно разглаживая каждую складку, широкую фуражку, вешает на пояс кобуру с личным пистолетом, не забыв положить запасные патроны, и, наконец, в завершение надевает форменную ленту-маску на глаза и поправляет прорезь ровно по центру, глядя в огромное напольное зеркало и убирая из-под ленты случайные пряди волос. Натягивает белые парадные перчатки и с удовлетворением смотрит в зеркало — безукоризненный офицер Монополии. При этой мысли в сердце отдаёт укол какого-то непонятного сожаления, по-видимому, из забытых воспоминаний о детстве, но всё же Куина вновь отмахивается от неизвестной тяжести, поворачивается и выходит из тесной спальни. Тяжёлые армейские сапоги вновь стучат по полу, отдаваясь гулким эхом, пока военный не останавливается напротив двери очередного командующего, и деликатно кашляет, давая знать о своём прибытии.

— Так-так... — раздаётся приглушённый голос из-за двери и заглушается зевком. — Ты по поводу дневного патруля? — Да, сэр. Я готов приняться прямо сейчас, и... — Да-да, я ждал рапорт, Куина. Рапорт принят, поторопись, как раз успеешь к остальному отряду. Бери на себя командование — ты старший по званию. — Так точно!

По привычке офицер отдаёт честь закрытой двери и, развернувшись на каблуках, торопится на выход. Попутно тонкая рука в белой перчатке проверяет кобуру и пистолет в ней, ласково гладит вдоль ствола и выходит прямо к небольшому автомобилю цвета хаки, где уже собралась группа военных в такой же форме. Куина улыбается сам себе и, ощущая внимательные взгляды солдат, подходит ближе, поправив ленту и фуражку.

— Доброго дня, солдаты. Вы на патруль? — спрашивает громко, пробегая взглядом по бойцам. В армии Монополии и впрямь в офицеры пробивались военные с резкими голосами, как на подбор. Полицейские утвердительно гудят, и лейтенант продолжает. — На этот патруль я беру командование на себя как офицер армии Монополии. Зовут меня Куиной, надеюсь, поладим. Кого-то ещё нужно ждать? — Никак нет, сэр. — Отлично, тогда отправляемся прямо сейчас.

***

Несмотря на то, что испытать системы самолёта не терпелось, Кавасеми, пересилив себя, выходит из ангара. Ему просто необходима небольшая прогулка и передышка от работы, чтобы с новыми силами приняться за свою цель. И, жуя на ходу купленную в ближайшей пекарне булочку, он сам не замечает, как возвращается в рабочие кварталы — где жил почти всю жизнь, где провёл детство и где родилось его желание покинуть этот пыльный и неуютный город. Вместе с воспоминаниями о прошлом вспоминается и самый верный напарник и возлюбленный, и этот образ больно колет в сердце. Они столько не успели сделать вместе... и Куина никогда не увидит той свободы, на которую так рвётся Кавасеми, не увидит ни лазурного неба, ни зелень травы и даже настоящий цвет солнца, не скрытого за дымом от города... а Кавасеми никогда не скажет ему, как сильно дорожит им и как сильно его любит. Рыжий с каким-то неистовством откусывает от булочки и жуёт, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей. Не хотелось думать о Куине — не потому что он держал обиду, а потому что неизменно любая мысль о человеке, который пожертвовал жизнью ради него, приводила в уныние. Вот и сейчас Кавасеми отвлекается на то, куда он успел дойти, погружённый в воспоминания, и поднимает глаза, постепенно замедляя скорость ходьбы. Но открывшаяся картина ненамного лучше его собственных мыслей — ведь он стоял посреди того самого переулка, в которым много лет назад он впервые встретился с Куиной. Он ничуть не изменился, лишь стал казаться меньше, и Кавасеми, совсем как в детстве, неслышно проходит вглубь закутка, проводя ладонью в перчатке по стене, и останавливается, не доходя до конца. В руке хрустит недоеденная булочка, и это отвлекает механика. Он возвращается к перекусу, сосредотачивая своё внимание только на еде, и постепенно забывает обо всех неприятных мыслях. Прошлое на то и прошлое, чтобы оставаться лишь в воспоминаниях, сейчас же самое время сосредоточиться на настоящем и будущем.

***

Командование военными для Куины далеко не новое дело, и поэтому с дисциплиной и раздачей поручений проблем не возникло. Разделив свой небольшой отряд по улицам, сам офицер выдвигается в патруль. Обыкновенно днём патрули проходили мирно, разве что приходилось заниматься непосредственно охраной общественного порядка — разнимать драки да ловить грабителей. Впрочем, этот патруль начался довольно спокойно и не предвещал никаких неприятностей. Всё же армия Монополии и впрямь была символом безопасности, спокойствия... а также силы и жестокости, и большинство гражданских боялись и вовсе высунуться из домов, не желая рисковать и появляться на глазах военных, тем более офицера. Куина прекрасно знал об этом и потому позволил себе спокойно прогуливаться по когда-то знакомым улицам и переулкам, ныне забытым после долгой дрессировки в армии. От подчинённых тоже не было никаких новостей, а значит, можно было пройтись там, где он когда-то жил и играл, будучи ребёнком. Пусть с памятью и были проблемы, но тело само вспоминало знакомые маршруты и возвращало на когда-то родные трущобы. Пока люди сторонились статного офицера в аккуратной форме, тот осторожно уходил всё глубже и глубже. Вот он проходит мимо своей старой школы, ненадолго останавливается, вглядываясь в табличку с названием, и проходит дальше, вдоль длинных домов, магазинов, гаражей и переулков. Идёт, куда ноги глядят, пока внезапно не понимает, что он помнит эту местность. Хоть его бывший дом был в совсем другой стороне, здесь он бывал гораздо чаще. И снова в голове возникает чей-то образ рядом, с которым они вместе бывали здесь. Чей-то спокойный, тихий, но такой уютный, даривший уверенность в завтрашнем дне и всегда стоявший рядом. Но как бы Куина ни пытался вспомнить, кто же это был и что с ним стало, воспоминания словно блокировались извне, и тогда он решает двинуться дальше, по осколкам памяти прямо туда, где он проводил так много времени. Само место вспомнить не мог, но вот путь сквозь переулки, на удивление, он помнил отлично. Идти приходится недолго, и спустя несколько минут он стоит прямо у огромного двухэтажного заброшенного здания, которое, по-видимому, не посещали довольно давно. "Неужели я когда-то был здесь?" — мелькает в голове мысль, и тут же вспоминается из уроков в армии — это здание принадлежало Монополии и было предназначено для разработки исследовательской авиации, но из-за урезания финансирования и само дело, и ангар для самолётов, перед которым он и стоял, были прикрыты. Почему-то при одной мысли об авиации сердце резко колет, и Куина морщится, но подходит ближе к зданию. Впрочем, даже подойдя вплотную к огромной бетонной коробке, воспоминания никак не желают проясняться, словно их вовсе удалили из головы. Офицер уже собирается уходить на продолжение патруля, как слышит в здании грохот, будто что-то огромное прокатилось по гулкому бетонному полу. Автоматически рука в белоснежной перчатке ложится на кобуру пистолета, а сам военный прижимается к стене. Необходимо проверить, что же в этом здании — кто бы то ни был, находиться в заброшенных местах запрещено, тем более в здании, когда-то принадлежавшему Монополии.

***

— Чёрт!

Хоть самолёт и был отлажен технически, но вот система управления подводила, и Кавасеми, не рассчитав расстояние, врезается хвостом самолёта в заднюю стену ангара. На счастье, удар был не очень сильным, но грохот раздался знатный, наверняка на всю округу слышно. Кавасеми вздыхает и нажимает на рычаг, чтобы отъехать от стены. С надеждой на отсутствие поломок механик вылезает из кабины проверить целостность корпуса, в особенности хвостовой части, как вдруг слышит тихий звук перезарядки пистолета, эхом отдающийся с нижнего этажа. Он щурится, прислушиваясь к нарушенной тишине, и неслышно берёт со стола свой нож, которым обыкновенно резал материалы для моделек. Кто бы там ни был внизу, он явно с недобрыми целями, и не мешало быть настороже. Хотя Кавасеми всё же надеялся, что незваный гость покинет его заброшенную обитель, но, тем не менее, прикрепил нож на пояс на ремне, поправил свои лётные очки — те самые, что когда-то нашёл Куина — и затаился. Более шум не повторялся, но мастер не торопится возвращаться к самолёту, крадучись спускается по лестнице и осматривается, внимательно вглядываясь в территорию заброшенного ангара, изученную им на каждый сантиметр, и готовится затаиться, заметив хоть малейшее движение. Больше грохота в здании не было слышно, как и любого признака того, что там кто-то находился, и Куина осторожно отодвигается от стены. Шагов тоже не было слышно, но офицер не собирается просто так покидать это место, не проверив полностью. Тем временем он осматривается и замечает неподалёку своих солдат, по-видимому, уже обошедших назначенные им улицы и теперь ожидающих дальнейших распоряжений. Военный тут же выправляется и подходит ближе, описывая положение и необходимость проверки здания. Те молча кивают и осторожно подступают ко входу в ангар в ожидании инструкций Куины. Тот внимательно смотрит вглубь этажа, и, не найдя никого и ничего подозрительного, останавливается у порога. В абсолютной тишине перезарядка пистолета звучит оглушительно громко, и мысленно офицер чертыхается — наверняка это услышал тот, кто прятался в здании, и их цель сейчас превратится в прятки. Куина жестами приказывает оцепить здание по периметру, а сам медленно делает шаг вглубь этажа, стараясь идти как можно тише и незаметнее. Он не имеет права совершать ошибки, если хочет быть действительно лучшим офицером и получить повышение. Звуков больше не было, и Кавасеми осторожно спускается на первый этаж. Вся территория здания не попадала в поле зрения, и поэтому он продолжал осторожно идти вдоль стены, то и дело осматриваясь. Но ничего подозрительного не было, лишь ветер за окном изредка задувал чуть сильнее, заставляя механика щуриться. Наконец он осторожно отстраняется от стены и проходит вглубь тёмного пространства. Неслышно делает шаг, два, и тут в одном из пустых оконных проёмов он замечает до отвращения знакомую форму армии Монополии, а затем и самого солдата, осторожно обходящего здание снаружи. Словно змея он снова прислоняется спиной к стене, часто-часто дыша. Кажется, его не заметили, но затаиться не помешает. Куина не торопится заходить в здание, выжидая результата осмотра своих солдат. Он приказал им выстрелить в воздух, если заметят что-то необычное, и предпочёл дождаться момента, когда весь отряд будет прикрывать его спину, нежели лезть напролом. Офицер мучительно затягивает пару шагов, передвигаясь напротив стены и снова останавливается, пытаясь привыкнуть к темноте. Тишина тянется невероятно долго, накаливаясь, и совершенно неожиданно разрывается выстрелом с противоположной стороны здания. Куина мгновенно тянется к своему пистолету и сжимает, не целясь, но готовясь в любой момент выстрелить туда, откуда прозвучал выстрел. Выстрел раздаётся оглушительно громко среди тишины, и от испуга Кавасеми дёргается, едва сдерживая резкий выдох. Значит, его всё-таки заметили... Смысла таиться больше нет, и тогда наилучшим решением будет как можно быстрее покинуть ангар, чтобы полицейский потерял его след и ушёл. И механик уже порывается в направлении выхода, как вдруг в голову приходит мысль — что же будет с самолётом, когда его обнаружит военный? Впрочем, пока он думает об этом, он непроизвольно пересекает первый этаж в направлении выхода, уже не думая особо таиться, лишь стискивая зубы. В голове вертелся рой вопросов, от того, почему вообще полицейский был здесь, до того, собирается ли он применять оружие, но Кавасеми продолжал идти вперёд, надеясь, что солдат был всего один. Куина на мгновение замирает, как только слышит шаги с другого конца помещения и щурится. Видимо, выстрел напугал того, кто здесь был, и сейчас он попытается сбежать. Только вот, видимо, это человек не подозревает, что отсюда бежать некуда. Офицер ухмыляется и идёт прямо наперерез звуку шагов, ненадолго опуская пистолет и внимательно всматриваясь в темноту. Есть ли смысл тратить пули, которые были на счету, когда можно вовсе не применять оружие? С этой мыслью Куина неспешно идёт вперёд на звук всё более приближающихся шагов, вертя пистолет в руках. Патруль принял неожиданный поворот событий, но и с этим ему под силу разобраться, иначе он не был бы одним из лучших офицеров армии Монополии. Кавасеми вырывает из мыслей лишь заметное движение в стороне от него, и он резко останавливается. В темноте видно плохо, но офицерская форма армии Монополии узнавалась издалека. Механик ругается про себя и замедляется, попутно осматривая оставшуюся часть этажа. Других военных не было видно и, если повезёт, он сможет убежать... Но, к его несчастью, офицер его прекрасно видит и подходит ближе, поднимая пистолет выше и показывая этим, что если Кавасеми попробует убежать, то получит пулю в затылок. Тот лишь стискивает зубы и делает шаг вперёд, чтобы, наконец, разглядеть солдата. Как и большинство военных, стоящий перед ним коротко острижен, лишь на затылке взъерошены отросшие волосы цвета смолы. Сам офицер высокий и стройный, даже худощавый, и форма выглядела больше на размер. Кавасеми хмурится, вглядываясь в неприветливое лицо напротив, и понимает, что из-под форменной маски-ленты с прорезью для глаз в виде креста на него сурово смотрят два родных ярчайших янтаря, которые он не видел уже много лет. На мгновение в глазах механика читается удивление, его сменяет некая тоска, сожаление, но тут же он берёт себя в руки и прищуривается. Куина абсолютно не понимал, почему же этот рыжий, который прятался в этом заброшенном здании, так смотрел на него и разглядывал его лицо, будто увидел старого знакомого? Из-за ленты на глазах виден лишь силуэт и общие черты стоящего напротив, и потому сам офицер, как ни пытался приглядеться, так и не узнал того, кто стоит перед ним и почему в его глазах на мгновение прочиталась некая боль. Военный лишь на секунду отвлекается поправить ленту на глазах и собирается арестовать за нахождение в неположенном месте, как тут же этот человек напротив стремительно кладёт руку на пояс и достаёт небольшой нож, до этого скрытый жилеткой и незаметный в темноте. Куина хмурится и отходит на несколько шагов назад, продолжая держать пистолет поднятым. Неужели этот гражданский думает напасть на него, на солдата армии Монополии? Механик вовсе не думает нападать на него, своего старого напарника и самого близкого человека, как и ранить. Мысли и вопросы в голове гудят роем в голове, от радости, что Куина всё же жив, до разочарования, что их встреча произошла вот так, а тот, кто горел мечтой о свободе, сейчас собачка Монополии, которая готова выстрелить в своего бывшего друга. Впрочем, эти мысли Кавасеми быстро отгоняет — об этом некогда думать. Он целится, слегка прищурившись, и неожиданно бросает нож прямо в лицо офицеру, но специально промазывает чуть вбок, чтобы не поранить — это не было его целью. Куина не успевает отреагировать, и нож, просвистев над ухом, подрезает форменную ленту на глазах и пару прядей. Ткань слетает и медленно падает на пол, полностью открывая бледное лицо офицера. Механик внимательно вглядывается и понимает — Куина совершенно не изменился за все эти годы. Непривыкший к чёткому и открытому миру военный щурится, хоть и стоит в тени. Медленно картинка перед ярко-рыжими глазами проясняется, и, наконец, можно разглядеть наглеца напротив. И как только офицер поднимает прищуренный взгляд прямо в голубые глаза гражданского, он вспоминает. Вспоминает и человека напротив, и здание, в котором они так много проводили времени вместе, и все их общие мечты, и планы, и цели... Скрытые в недрах памяти воспоминания разрывают голову не хуже пуль, но Куина даже не морщится — в армии Монополии приучают скрывать боль, но вот растерянность от столь неожиданных осколков памяти, царапающих до глубины души, скрыть не удалось. Кавасеми же не шевелится, ожидая хоть малейшей реакции или ответа, но солдат так и продолжает растерянно стоять, не опуская пистолета — видимо, по привычке. И механик, напоследок на мгновение подняв разочарованный взгляд прямо на Куину, срывается с места и стремительно бежит к лестнице на второй этаж. Дожидаться того, что старый друг примет его с распростёртыми объятиями или предаст Монополию, было глупо. Вряд ли он вообще помнит и про мечту о свободе, и про планы побега, и про самого Кавасеми, а если и помнит, то, в любом случае, он на службе. Ему не хотелось верить, что Куина и вправду предал их мечту и цель, но было явно непохоже, что офицер собирался хотя бы опустить пистолет, и всё, что мог делать механик — убегать, подставив спину в надежде, что его не подстрелят. Звук выстрела не раздаётся, лишь шаги, переходящие в бег с некоторой задержкой — Куина бросается в погоню. Да, он не собирался стрелять, встретив того, кого меньше всего ожидал увидеть снова и кого позабыл на службе. Но и просто так оставить гражданского, нарушившего закон, он не мог, и потому бежал изо всех сил. Впрочем, с бегом у него были проблемы даже на службе, и потому Куина быстро отстаёт, задыхаясь, оставляя рыжего далеко впереди и параллельно пытаясь прогнать непрошеные мысли и воспоминания. Когда-то давно он бегали по этой лестнице наперегонки, собирали по всему авиазаводу материалы, оставленные Монополией, играли модельками построенных самолётиков и проводили почти всё время вместе. Когда-то давно они были близки друг другу, никого ближе друг для друга не существовало, лишь они, словно две половинки одного целого. Это было так давно и казалось сейчас чем-то несуществующим и вместе с тем совсем близким — вот же он, его старый друг и первая любовь, стоит только подняться по лестнице. Но Куина задыхается в этих воспоминаниях, подрезанных в армии Монополии, словно крылья у птенцов, и неожиданно открывшихся в столь неподходящий момент. Впрочем, он находит в себе силы отогнать эти мысли и сосредоточиться на задании. Прошлое, пусть и окружало его, желая задушить, не может мешать его миссии и цели, и военный, продолжая сжимать пистолет, поднимается, опирается на перила. Радует мысль, что это единственная лестница, и больше бегать не придётся — ведь рыжему некуда убегать и прятаться. Кавасеми же стремительно взбегает по привычной лестнице и даже не думает хотя бы запыхаться или останавливаться — ему не привыкать бегать. Да и одна только мысль о том, что он вот-вот покажет то, чем занимался все эти годы, пока его бывший друг работал на Монополию, предав их общую мечту, придавала ему сил, и пока офицер, задыхаясь, медленно поднимался, механик уже преодолел верхний пролёт и лишь на мгновение остановился перевести дыхание, прежде чем рвануть прямо к самолёту. Куина поднимается с небольшим запозданием и замечает самолёт слишком поздно — Кавасеми уже запрыгнул в кабину пилота и, крепко сжав штурвал, нажимает на рычаг. Офицер не успевает даже подойти, лишь заслоняет лицо руками — резкий поток света в глаза и воздушная волна от проехавшего в нескольких метрах самолёта заставляют его отойти в лестничный проём и зажмуриться. В следующий раз он открывает глаза в тот момент, когда огромная машина взмывает в воздух, заставляя и без того взлохмаченные от бега волосы растрепаться ещё сильнее. Куина тут же щурится — слишком яркий свет резал непривыкшие глаза. Всё, что он может, это лишь заворожённо смотреть на то, как самолёт поднимается всё выше и набирает высоту, взлетая прямо к прутьям Клетки. Как только военный понимает, что в кабине находится его друг, пусть и бывший, но он летит прямо на смерть, он, преодолевая ветер от двигателей самолёта, встаёт прямо в проём и протягивает руку — то ли пытаясь чудом остановить огромный механизм, то ли пытаясь обратить внимание пилота на себя, впрочем, безуспешно. Военный прекрасно знал, насколько прутья Клетки прочные, как и то, что даже если каким-то чудом Кавасеми сможет пролететь сквозь них, вдоль прутьев находятся системы безопасности, которые явно не пропустят неизвестный самолёт за пределы Клетки. В отчаянной надежде Куина пытается позвать, но раздаётся лишь сдавленный хрип, и в то же мгновение он замечает, что двигатель начинает дымиться. Самолёт трясётся, но Кавасеми и не думает разворачиваться или садить самолёт, лишь продолжает рваться всё выше и выше — к свободе. В задней части самолёта уже заметен огонёк, но даже это не останавливает пилота, который, кажется, хочет лишь одного — улететь прочь из Клетки, даже если это будет первым и последним полётом в его жизни. Офицеру лишь остаётся наблюдать за тем, как его давняя позабытая мечта воплощается, пусть и совсем не так, как он этого хотел. Кавасеми понимает, что ещё немного — и от самолёта, как и от него самого, ничего не останется. Он прекрасно ощущал, что двигатель перегрелся, но садить самолёт было бы слишком поздно, да и некуда — не возвращаться же обратно на заброшенный авиазавод, где его с радостью арестуют солдаты Монополии, если не расстреляют на месте. Самолёт был совершенно не испытан и не готов к полётам, но рыжий действовал на эмоциях и потому ему было всё равно, даже если он вот-вот взорвётся. Сейчас его это не волновало, его лишь захватывал вид, открывающийся перед ним — прекрасное голубое небо, которое, наконец, не скрыто испарениями бензина, зелёные луга вдалеке и ярчайшее слепящее солнце, при взгляде на которое даже в лётных очках слезились глаза. Это, впрочем, не останавливало Кавасеми, и он продолжал жадно поглощать открывающиеся за пределами Клетки виды. Они были так близко, стоило лишь перелететь сквозь прутья, и он окажется там, на свободе, где его ждут добро и любовь... От этой мысли неприятно щемит в сердце, и он крепче сжимает штурвал, направляясь прямо в прутья и параллельно пытаясь развернуть самолёт боком. Куине отлично видно, что огромная машина не слушается и не поворачивается, чтобы пролететь сквозь толстые металлические ограждения. Сейчас он вовсе не офицер армии Монополии, сейчас он тот самый потерявшийся мальчик, который мечтал сбежать, и картина перед ним одновременно и завораживает, и пугает — последствия будут не тем, к чему они стремились всё детство, и он просто погибнет. Но Куине не видно, какой вид сверху так вскружил голову Кавасеми, что тот не желал расставаться с ним. В ту же минуту виднеется огромная вспышка в воздухе, а затем доносится оглушительный звук взрыва, и военный инстинктивно закрывает глаза. Как только он поднимает взгляд снова, ослепительная вспышка разлетается множеством горящих деталей в разные стороны, а звук постепенно затихает. Яркие детали самолёта, с особой любовью окрашенные Кавасеми, в огне на фоне тусклого неба превращаются в невероятно контрастную и одновременно болезненную картину. Внезапно среди кучи осколков и обломков деталей Куина замечает отлетающую вдаль шапку пилота — ту самую, что когда-то он нашёл на заброшенном авиазаводе — и пришитые к ней лётные очки. Офицер медленно приближается к краю проёма, из которого совсем недавно на полной скорости вылетел самолёт, что сейчас разлетелся в мельчайшие осколки и застывает лишь на самом краю, жадно вглядываясь в траурное зрелище и не замечая, как по щекам стекают прозрачные дорожки слёз. Постепенно осколки разлетелись на землю окончательно, но Куина никак не мог оторвать глаз от неба, которое впервые казалось чистым — совсем как то, которое они видели в детстве на картинках в книжках и о котором мечтали. Смотрел до боли в глазах, но никак не мог отвести взгляда, и лишь когда в сердце пронзительно защемило, он на мгновение прикрывает глаза.

— Господин Куина, Вы в порядке?

Куина совершенно позабыл, что он военный, и он на задании. Придётся вновь погасить эмоции и включить роль беспристрастного офицера, правда, со старыми воспоминаниями это будет сделать не так просто. Он смахивает влагу с глаз и поворачивается на голос одного из солдат своего патруля. Вся группа военных стояла перед ним по стойке смирно и ожидала дальнейших распоряжений.

— Мы не нашли здесь гражданских, но есть следы чьего-то проживания, и... — Забудьте. Этого гражданского больше нет в живых. На этом задание и патруль окончены, так что пора возвращаться на базу. — Но мы слышали шум... — Возвращаемся, — в усталом голосе Куины звенела невероятная тяжесть, и никто из солдат не рискнул спорить.

Тяжёлая поступь вниз по лестнице совершенно отличается от бега всего лишь небольшое время назад. С одной стороны, возвращаться к службе не хотелось — с воспоминаниями о прошлой жизни всё это время не отпускает мысль, что он предал всё — и труд почти всей жизни, и саму мечту о свободе, и своего друга. С другой, иного выбора нет — пытаться убежать бесполезно, это он понял ещё в армии, когда проводили экскурсию к вершине Клетки и показывали, насколько прочные прутья, и их точно не проломить ничем, даже самолётом, да и защита границ Монополии на высоте во всех смыслах. И, погружённый в не самые приятные и светлые мысли, понуренный Куина медленно спускался вниз, а за ним, держась на почтительном расстоянии, шли военные. Наконец, всё ещё задумчивый офицер выходит на улицу и останавливается у небольшого военного автомобиля, по-видимому, любезно подогнанного кем-то из его солдат. В абсолютной тишине, которую не заглушает даже шум города, который, на удивление, после взрыва притих, военные подошли к автомобилю, ожидая указаний. Но Куина, всё никак не находя сил отпустить Кавасеми и прошлое, тяжёлым грузом свалившееся на плечи, стоял, позабыв про миссию и солдат рядом.

— Господин Куина, Вы... плачете? — раздаётся неожиданно голос одного из военных, с тревогой вглядевшегося в своего начальника. — Что? Нет, конечно же нет, — офицер тут же возвращается к привычному тону и отворачивается к автомобилю. — Кто водит автомобиль? Вперёд, мы возвращаемся на базу, патруль окончен.

Незаметно он смахивает накатившие слёзы и закусывает губу. Эмоции сейчас только мешают, и с ними он разберётся позже, а сейчас пора на базу. Нужно сдать отчёт, и уже потом думать о нерабочих делах. Куина садится в автомобиль и всю дорогу пустым взглядом смотрит в стекло. В конце-концов... Кавасеми вместе с их общей мечтой столько лет был забыт из-за службы, и именно собой и своей свободой Куина пожертвовал ради того, чтобы его друг мог быть свободным сам. И если таков выбор его друга и такую свободу он выбрал, пусть даже заплатив своей жизнью, не ему осуждать. Он-то сам и вовсе позабыл обо всём и предпочёл жить под крылом Монополии, не пытаясь ни найти Кавасеми, ни сбежать. И пусть потеря памяти была не его виной, тяжесть из-за смерти старого друга отдавалась особой тяжестью и чувством вины. Куина даже не успел попрощаться и ничего сказать, и они расстались по разные стороны баррикад... Но, что бы ни произошло, не в силах одного человека изменить прошлое, и поэтому всё, что он может — смириться и жить дальше на службе. Это всё ещё выбор Кавасеми, и если такова его свобода, то, значит, Куина не зря пожертвовал своей свободой в обмен на существование в Монополии. Но... он будет скучать, определённо, по тем моментам, что они когда-то проводили вместе, по их целям, стремлениям... и по Кавасеми, который, пусть и стал для него врагом, но смог исполнить их общую мечту.