Братская любовь

Раньше Тобирама не любил, когда Хаширама возвращался домой после очередной попойки. Хотя тогда не нужно было делать ничего особенного: всего лишь послушать немного нытья, перетерпеть прилив братской любви, выражающийся в объятиях и неразборчивых словах о самом лучшем брате на свете, помочь раздеться и уложить на кровать. После смерти Мадары попоек этих стало гораздо, гораздо больше. Но изменилось не только их количество, но и качество: Хаширама напивался так, что иногда еле добредал до дома сам… И когда всё же добредал, Тобираме вновь приходилось выслушивать его жалобы на жизнь. Правда, жаловался он совсем не на бремя убийства Мадары (он вообще после него об этом не говорил, что очень, очень пугало), а на совершенно рутинные вещи. И среди них всегда была одна: Тобирама, мол, совсем-совсем его не любит. — Почему же не люблю? — Тобирама всегда, абсолютно всегда задавал этот вопрос, и всегда ругал себя за него. Ведь он точно знал, что за этим последует. — Когда любят — говорят нежные слова, — и Хаширама рассыпался в этих самых нежных словах, как осыпается дерево переспелыми плодами. — Когда любят — обнимают, — и Хаширама обнимал. Обнимал навязчиво-крепко. Обнимал неверно скользящими руками, из-за движений которых с него постепенно слезало кимоно, обнажая сначала мускулистые загорелые плечи, а потом и грудь. Тобирама пытался выпутаться из объятий, противясь уже появившемуся желанию обвести твёрдые выступы мышц пальцами или языком. — Когда любят — целуют, — и Хаширама целовал — мокро, настойчиво, пьяно, горячо. Иногда промахиваясь мимо губ, он скользил по щекам Тобирамы, размазывая красные полоски по лицу. И тут он перехватывал инициативу в свои руки. Также перехватывал он и руки Хаширамы, которые в этот момент обычно до сих пор не могли справиться с поясом, завязанном на спине. Как и раньше, Тобирама помогал пьяному брату освободиться от одежды. Как и раньше, укладывал на кровать. Только теперь и сам располагался на ней — аккурат над Хаширамой, который обычно к этому времени уже принимал самую развратную — и всё время одну и ту же — позу. И несмотря на такую доступность брата, на своё уже болезненное возбуждение, Тобирама всегда подходил к делу серьезно и не пренебрегал должной подготовкой. Что бы не говорил Хаширама, Тобирама его очень любил. Любил его и заботился за двоих, потому что сам Хаширама о себе вообще никогда не думал. Только думал ли о Тобираме? Тобирама не признался бы себе, насколько его волновал этот вопрос. Во время секса Хаширама обычно просто стонал. Не умолял сменить темп, не просил ещё, не хвалил, не ругал и никогда не называл по имени. И куда уж до ласкового, домашнего и до невозможности интимного «Тора», на которое Хаширама никогда не скупился, когда осыпал своего брата нежностями; на котором обычно у Тобирамы вставало и которое он так мечтал услышать от Хаширамы во время оргазма. Но этого не происходило. Когда Тобирама думал обо всём этом утром, ему становилось противно. Противно от мысли, что Хаширама его брат. Противно, что Первый хокаге, прозванный Богом Шиноби, так низко падает, идя на поводу у своих желаний, которые все время приводят его в порочный круг из вина, плотских утех и содомии. Противно от собственной слабости — ведь он падает в объятиях своего брата точно так же низко. Противно, в конце-концов, что Тобирама даже не знает, кому на самом деле предназначаются все эти ласки. Тобирама думает, что когда-нибудь он прекратит… Прекратит рисовать полоски на своих щеках и уговорит брата подстричься. Тобирама знает, что прекратить эти неправильные ночи он не сможет. А так — ему хотя бы не будет противно от собственного помятого отражения в зеркале — с красными пятнами неправильной формы, которые являются наглядным и неоспоримым подтверждением очередной неправильной ночи. И не будет противно от созерцания гораздо более помятого брата с всклокоченными длинными волосами. Но Тобирама пока не прекращает и не уговаривает. Пока. Однажды Хаширама, уже переходя к поцелуям, отстраняется, фокусирует свой взгляд на лице Тобирамы и медленно проводит по его губам большим пальцем — чуть надавливая на них и раскрывая. И произносит: — Знаешь, Тора, тебе бы очень пошла красная помада… Говорит он уверенно — так, будто и не выпил не грамма. Только больше ничего сказать не успевает. Тобирама резко разворачивает его к стене, вместо обыкновенной своей братской заботы ограничивается лишь самым необходимым и вколачивается до того момента, пока маленькая, пошлая, давняя, но такая важная мечта не исполняется — он наконец слышит это страстно-просящее «Тора». А потом ещё раз. И ещё. После этой ночи Хашираме не нужно было напиваться, чтобы почувствовать себя счастливым и любимым. После этой ночи Тобирама больше не просыпался с мыслями о том, что всё ему в себе, брате и их отношениях противно. Его всё абсолютно устраивало. Нет. Их всё абсолютно всё устраивало.